Я стоял посреди мраморного коридора, переводя дыхание после очередной волны, и смотрел, как мои горги добивают остатки тварей, прорвавшихся через кордон янычар Михримах. В воздухе стоял такой густой запах крови и разорванной плоти, что даже у меня, привыкшего к бойне, к горлу подкатывала тошнота. Горг внутри рычал, требуя продолжения, но я сдерживал его и думал.

Проблему с изменёнными нужно было решать быстро и категорично. С каждым мгновением тварей становилось всё больше: яма продолжала извергать из себя новые порции обезумевших созданий, и даже поддержка бабушки с молниями Грозы Кавказа, мои химеры и иллюзии Инари не могли сдерживать этот поток бесконечно. К тому же был немалый шанс того, что обломив зубы о нас, волна тварей обернётся в сторону города, где оборону пытались организовать корпусы янычар. В ту сторону и так поворачивало всё больше изменённых, желая более лёгкой добычи.

Первая мысль была проста и жестока: загнать всех изменённых к себе в Ничто. В моём магическом подпространстве без кровной привязки их бы убило быстро, не знаю уж насколько безболезненно. Но тут же перед глазами встала картинка: янычар Михримах, пишущий кровью на стене: «В ком-то остался человек».

— Как будто эти остатки человечности как-то тебе помогут? — прорезался в сознании голос Войда, с неодобрительными нотками.

— Им поможет.

— Как? Ты их внешность видел? Им не помочь. Тем более, непонятно, когда у относительно нормальных крыша съедет. Ты же сам ипостась сменил на этот случай, не говори, что у тебя не было опасений.

— Опасения у меня есть, — не стал я отпираться. — Но я знаю, как хотя бы некоторым из них можно помочь. Что же касаемо их поведения… Если охрана Михримах-султан не сорвалась без поводка султана, то и дальше не съедет с катушек.

— Да вы, батенька, оптимист!

Я уже не слушал его. Мысль, мелькнувшая в голове, была безумной — из тех, что приходят за секунду до прыжка в бездну. Но именно такие мысли чаще всего и срабатывали.

«Надеюсь, Кхимару меня не убьёт за самодурство», — подумал я, и в следующее мгновение решил открыть портал прямиком в гробницу Великого Погонщика. А что? Тварей там своих хватало, видали и пострашнее местных. Яма, привычная изменённым, тоже имелась. Оставалось договориться с химерами Кхимару, чтобы те посторожили пополнение, уничтожив самых кровожадных для острастки.

Спустя пару секунд раздумий я шагнул за пределы Радужного щита, ведь для реализации моей безумной идеи необходима была приманка.

Появившись прямо перед мордами новой волны тварей, я издевательски прокричал:

— Вот он я, ваш вкусный магический десерт! Кис-кис-кис!

Но твари как-то не спешили рвать ко мне когти. Они переминались с ноги на ногу, рычали, переглядывались, справедливо предчувствуя какой-то подвох, но не двигались с места. Видимо, мой вид вкупе с запахом горга, привкусом магии Рассвета и Хаоса, сбивал их с толку.

И тут рядом появилась Инари.

Она выскользнула из-за моего плеча всё в том же тёмно-синем кимоно с серебряной вышивкой, и одним движением скинула его с плеч. Шёлк соскользнул на мраморный пол, залитый кровью и ошметками тел, и кицунэ осталась в чём мать родила: обнажённая, сияющая, источающая волны божественной благодати, которой она напиталась от Баязеда. Золотистая пыльца окутывала её тело, словно второй кожей, и в сумраке коридора она уже выглядела не женщиной, а богиней.

— Открывай портал! — крикнула она, и в её голосе звенел азарт, пока она призывно крутила бёдрами, исполняя нечто похожее на танцы восточных танцовщиц, ещё накануне демонстрируемым нам наложницами султана. — Сейчас попрут!

Обнажённая, заряженная благодатью богиня подействовала на изменённых молотом по темечку, напрочь помутнив рассудок. Их налитые кровью и безумием глаза одновременно уставились на неё, и по коридору пронёсся слитный, голодный вой. Они забыли обо всём: о добыче в гареме, о янычарах, о сопротивлении. Оставалась только она — женщина-богиня, истекающая силой.

Они даже друг друга стали рвать в желании дорваться до кицунэ первыми. Когти вспарывали бока собратьев, клыки вонзались в глотки тех, кто оказывался впереди, — и вся эта обезумевшая, рычащая, жаждущая стая единым потоком рванула к Инари.

А за её спиной уже разворачивалось зеркало портала в гробницу Кхимару, в самое сердце пирамиды, откуда на несущуюся волну тварей смотрели отнюдь не приветливо.

* * *

Сила существа, захватившего тело Алисы, воистину была чудовищна. Она давила на магическое средоточие и на разум, проникая в каждую клетку тела кипящей смолой. Каждый вдох, напитанный Тьмой, давался с трудом, разъедая внутренности. Мраморные стены покоев, ещё недавно сиявшие белизной, теперь покрылись сетью чёрных прожилок, точно сама Тьма пустила в них корни, и от этих прожилок исходил слабый, но отчётливый гул, отдававшийся в зубах.

И если бы не светящийся лунный щит супруги князя Угарова, они наверняка бы и не дошли до покоев, где расположилась одержимая Алиса. Щит Эсрай мерцал в полумраке, пробивая им дорогу. Теневые щупальца, тянувшиеся к ним со всех сторон, увязали в этом сиянии, шипели и отступали, не в силах преодолеть границу щита. Но каково же было их удивление, когда они поняли: от Алисы там не осталось и тени. Сущность, захватившая её тело, была самой Тьмой — древней, разумной, творящей по собственному разумению суд над носителями её дара. И эта сущность категорически отказала Францу-Фердинанду в браке с Алисой.

Уже понимая, что переубедить эту «даму» вряд ли выйдет, Франц-Фердинанд успел опустить ладонь на Воронёнка — наследный клинок Орциусов, покоившийся в ножнах у пояса. Рукоять меча, обмотанная потемневшей от времени кожей, легла в ладонь, как влитая, и холод некротической энергии пробежал по пальцам, поднимаясь к запястью. Император закрыл глаза.

Через мгновение он впал в беспамятство, что позволило ему тут же провалиться на аудиенцию к духу рода.

Ворон был нахохлившимся и выглядел недовольным. Огромный, чёрный, с перьями, отливающими болотной зеленцой, он восседал на каменном троне и его глаза сверлили Франца-Фердинанда с выражением глубочайшего разочарования.

— Всё! Профукали невесту, — был его вердикт. Голос Ворона звучал скрипуче, точно старая дверь на ржавых петлях. — Тьма — дама упрямая. Если с Тьмой Алисы я ещё мог договориться, то с этим олицетворением дара — вряд ли.

В душе Франца-Фердинанда кипело возмущение. Почему какие-то сущности решают за людей, с кем им быть, кого любить и за кого умирать⁈ Одно дело — самому принимать непопулярные решения во имя долга, благополучия страны и сохранения династии, и совсем другое — чувствовать себя марионеткой на ниточках, которую по очереди дёргают то одни, то другие сущности. Его пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, но он молчал.

Хуже всего было то, что Франц-Фердинанд прибыл в Российскую империю на коронацию и нынче в Стамбул не за возможностью переродиться и впитать родовую силу от покровителя, а за женщиной. За красивой, умной женщиной со сложным характером и стальными моральными принципами. В Алисе он видел не юную взбалмошную девчонку, по формальным признакам подходящую на роль императрицы, а ту женственность, ту нежность, которой пришлось заковаться в стальную броню долга, проклятий и последствий не своих поступков. Он видел в ней родственную душу, такую же битую жизнью, но не сломленную.

Ворон что-то ещё говорил, втолковывая о том, что Алиса не первая и не последняя магичка в этом мире; что они найдут ещё подходящую кандидатуру на роль императрицы Австро-Венгрии; что, в конце концов, действительно можно нанять магов проклятий, которые будут потчевать Франца-Фердинанда до умопомрачения своими конструктами для того, чтобы использовать их как топливо при перестройке его системы энергоканалов. Все доводы духа рода были разумны, логичны, правильны, и от этого становилось тошно.

Франц-Фердинанд не мог и не хотел признавать поражение.

— Ты можешь собственной силой пробить кокон Тьмы, меня опутывающий? — произнёс он, и Ворон замер на полуслове.

Дух рода склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Могу, но не стану. Зачем провоцировать и переводить из разряда нейтралов в разряд врага столь могущественную сущность?

— Потому что эта сущность сидит в женщине, которую я собираюсь сделать собственной женой.

— Я отказываюсь в этом принимать участие! — возмутился Ворон, и его перья встопорщились. — А если ты так неосмотрительно сдохнешь, то я тебя даже воскрешать не стану! Ты у империи один! Себя ценить надо, а не каких-то баб!

Франц-Фердинанд не стал спорить с духом-покровителем рода. Он просто стоял и слушал, как Ворон осыпает его упрёками, а про себя вспоминал фразу, обронённую Митрием Сафаровичем Тенишевым, когда тот сливался с Тьмой и уходил с дирижабля: «Как только род перестанет защищать принадлежащих ему женщин, он теряет право на существование». И если уж Франц-Фердинанд хотел взять в свой род Алису, он не имел права сдаваться.

Всё, что знал Франц-Фердинанд из основ одержимости, — это то, что в израненном, измученном теле истончается связь между душой и оболочкой, и тогда в него может подселиться кто-то другой, более сильный. Если же восстановить тело, укрепится и связь с душой основного владельца, и тогда уже можно попытаться докричаться до Алисы и помочь ей вернуть контроль над собственным организмом.

Мысленно Франц-Фердинанд составил для себя следующую последовательность действий. Первое — использование пары световых артефактов, чтобы ослабить теневой кокон. Второе — рывок к невесте. Третье — затрата лекарского артефакта уровня архимага, чтобы излечить все её повреждения. Сейчас она слабо походила на человека после забав султана Баязеда: израненная, избитая, с рассечённой шеей и грудью, она едва дышала, и её тело больше напоминало изрезанный кусок мяса, чем живую женщину.

Были у этой схемы очевидные минусы. Например, то, что соответствующий артефакт лечения у Фердинанда был в единственном экземпляре. А потому, если Алиса ударит в полную мощь, а Ворон откажется его воскрешать, шансы Франца-Фердинанда выжить кратно снизятся. Но в этом случае он надеялся на помощь княгини Угаровой. Союзники они, в конце концов, или нет?

«Да, Фердинандушка, попал ты как кур в ощип, как говорят русские, — подумал он про себя с горькой усмешкой. — Пытаешься пробиться сквозь конструкт одной женщины, чтобы вылечить другую женщину, и при этом надеешься на помощь третьей».

Схема была настолько зыбкой и с таким огромным количеством переменных мест, где что-то могло пойти не так, что скорее напоминала авантюру. Но даже для её осуществления нужно было каким-то образом прийти в себя под воздействием конструкта Тьмы.

— Ах, ты ещё здесь? — прокаркал раздражённо Ворон, заметив, что Франц-Фердинанд и не думает исчезать. — Катись отсюда, неблагодарный!

И ударом клюва по темечку дух рода вышвырнул Франца-Фердинанда из божественного логова. Одного мига в сознании между выбросом из аудиенции у духа рода и возобновлением воздействия кокона Тьмы хватило, чтобы император Австро-Венгрии, активировал первый из имеющихся у него световых артефактов.

* * *

Алиса испытывала очень странные ощущения. Отодвинутая от руководства собственным телом, она словно парила в вязком, тёплом мареве — где-то на границе между сном и явью, между жизнью и смертью. С одной стороны, больше не было боли. Ни той, что причинил султан своей плетью, ни той, что скручивала внутренности от осознания собственного бессилия, ни той, что грызла где-то под сердцем от потери памяти. Всё это исчезло, растворилось во мраке, и она чувствовала себя маленькой девочкой, оказавшейся на руках у матери. Кто-то большой, взрослый, сильный и страшный решал всё за неё, брал ответственность на себя, и от этого было спокойно. Так спокойно, как не было уже очень, очень давно.

И это кто-то был крайне результативен. Сама Алиса, скорее всего, запнулась бы о нормы морали, не позволяя себе казнить и миловать в одном лице, да и примерять на себя роль высшей сущности ей было не с руки. Потому было ощущение, будто она спряталась в домике, разглядывая окружающую жизнь через окошко. Правда, окошко это постепенно сужалось до замочной скважины. Где-то на задворках сознания билась тревога, что вместе с обзором снижалась и возможность возврата контроля над собственным телом. Ещё немного, и скважина захлопнется совсем, и тогда Алиса навсегда останется в тёплом, уютном небытии.

Эмоции притуплялись, её собственные чувства отдалялись, становясь чем-то чужим и неважным.

Память её зияла чёрными провалами. Благодаря слиянию с Тьмой удалось восстановить хоть что-то, но далеко не всё. По отголоскам воспоминаний Алиса узнала Митрия Сафаровича, младшего брата мурзы рода, и удивилась его появлению.

Появление Франца-Фердинанда, императора Австро-Венгерской империи, и вовсе поставило её в тупик. Она, хоть убейте, не помнила, почему он ринулся её спасать в эпицентр Тьмы. Ведь она — заурядная магичка, вдова, никак не подходящая на должность императрицы.

К тому же сам Франц-Фердинанд, судя по ремаркам Тьмы, был далеко не так силён, как Митрий Сафарович, и явно от длительного воздействия Тьмы будет иметь проблемы. Тенеманту в любом случае проще было перенести влияние Тьмы благодаря собственному сопротивлению, выработанному за счёт взаимодействия с родной стихией. Что же касалось Орциуса, тот в текущих реалиях практически засунул голову в раззявленную пасть крокодилу, надеясь непонятно на что.

«Сумасбродство, — подумала Алиса, и мысль эта была вялой, как сквозь толщу воды. — Риск. Зачем?»

В любом случае удивление продлилось недолго: Франца-Фердинанда обезвредили, как и всех остальных. Не убили, но будто бы в сторону отстранили, как ребёнка, которому не место за взрослым столом.

Алиса проводила его взглядом, и в груди шевельнулось что-то, чего она сама не могла назвать.

Тем временем Тьма общалась с чистокровной альбионкой, заявившей, что они пришли спасать подругу.

«Подругу? — эхом отозвалось в сознании Алисы. — У меня нет таких друзей. Или… есть?»

Она не помнила. Но если уж они ради неё явились в стамбульский дворец султана, в самое сердце бушующей Тьмы, то, возможно, альбионка говорила правду.

Между тем яркая вспышка залила покои солнечным светом, резанувшим по глазам даже сквозь замочную скважину её восприятия. Буквально через полтакта сердца за ней последовала ещё одна вспышка, а следом доселе спокойно лежавший император Австро-Венгрии рванулся к ней. Движение было настолько стремительным, настолько отчаянным, что даже Сахиба-ханум не сразу среагировала. Орциус одновременно накидывал ей на шею некий медальон и ломал его, нажимая на камень в центре.

Алиса лишь отдалённо почувствовала, как её тело наполняется лекарской магией. Она сращивала, затягивала все раны, восстанавливала кожные покровы, убирала шрамы, оставленные плетью Баязеда. Кровь перестала сочиться из рассечённой шеи, израненная грудина срослась, и сердце забилось ровнее и увереннее. И одновременно с этим расширялось окно восприятия самой Алисы: от замочной скважины до практически дверного проёма, в который оставалось только шагнуть, дабы вновь взять под контроль собственное тело и вновь нести ответственность за собственные поступки.

Дверь была реальной. Стоило только сделать шаг. Но Алиса колебалась. Без памяти, без мотивации, без чёткого осознания будущего — зачем возвращаться? Зачем брать на себя груз, который она не помнила? Кто она такая, чтобы решать? Не проще ли остаться здесь, в безопасности, пока Сахиба-ханум вершит правосудие?

И тогда император обнял её. Она почувствовала его живое тепло даже сквозь пелену отстранённости. Его руки легли на её плечи, прижали к себе, и он прошептал практически в её губы, обжигая дыханием:

— Борись с ней. Вернись в своё тело. Верни себе контроль. Вернись, если не ко мне, то ради себя самой. У тебя есть ещё шанс прожить собственную жизнь так, как ты будешь считать нужным. Она тебе помогла, и помощь её неоценима. Но чем эта помощь будет отличаться от того, что сделал с тобой султан? Только султан сломал твоё тело, а она постепенно сломает твою душу и выживет её. Борись!

Последние слова стоили ему жизни. Сахиба-ханум, взбешённая дерзостью смертного, ударила сразу несколькими отростками магии Тьмы, и гарпуны прошили тело Франца-Фердинанда, выйдя из спины окровавленными наконечниками. Едва заметно улыбнувшись, он успел коснуться губ Алисы в мимолётном, почти невесомом поцелуе.

— Борись. Мы сами выбираем свою судьбу.