Елизавета Ольгердовна Угарова спала чутко, как и подобало боевому архимагу на территории врага. Она дремала в том же плетёном кресле, закутавшись в шерстяной плед, пока выделенный ей Ашхен ястреб патрулировал ночное небо Стамбула. Декабрьский шторм, созданный стараниями Грозы Кавказа, и не думал утихать, и даже толстые каменные стены старого здания не могли полностью заглушить его какофонию.

Княгиня проснулась от сообщения оставшихся в живых химер-клещей, всё ещё находящихся на охране султана. И если клещи были ещё живы, то об янычарах этого уже сказать было нельзя. Мыслеобразы химер напомнили Елизавете Ольгердовне период войны на границе с пустошами. Тогда их тоже кошмарили изменённые магией люди, потерявшие всякий человеческий облик.

Глубоко погрузиться в воспоминания княгине не дала Ашхен Аршакид, распахнув дверь её комнаты.

— Угарова, вставай! — голос Грозы Кавказа звучал напряжённо, но в нём слышалось и предвкушение. Так звучит голос охотника, почуявшего дичь. — Кажется, веселье в Стамбуле начинается без нас.

— Ты о волне изменённых тварей, вырвавшихся на свободу в Топкапы? — спокойно уточнила Елизавета Ольгердовна, мгновенно сбрасывая остатки сна.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ашхен. — Мне только что птички донесли, но ты-то откуда?

— Помнишь русскую стражу султана, которую отправили на карантин? Мои химеры только что показали, как их разодрали живьём непонятные твари.

— Это точно не твой внук резвится? — уже серьёзным тоном уточнила Гроза Кавказа.

— Мой создаёт тварей на основе животных. Эти же были созданы на основе людей. — В голосе Елизаветы Ольгердовны прозвучала сталь. — Мы чтим законы.

Гроза выругалась на каком-то гортанном наречии и принялась накидывать на себя доспехи. Артефактные пластины, подогнанные точно по фигуре, застёгивались одна за другой, и вскоре вместо стамбульской горожанки в тёмном платье перед княгиней стояла боевая архимагичка, что когда-то держала в страхе весь Кавказ. Елизавета Ольгердовна последовала её примеру: дорожное платье сменилось на походный доспех, поверх которого легли защитные амулеты.

Сквозь предрассветный туман, смешанный с непрекращающимся ледяным дождём, они седлали птичек Ашхен. Те нетерпеливо перебирали лапами и хлопали крыльями, явно чувствуя настроение наездниц. Капли дождя скатывались с их перьев, не оставляя следа, а глаза горели серебром магии воздуха в предрассветной мгле. Ашхен собиралась направиться на воздушную разведку.

— Вот сейчас такая погода вообще не к месту, — поёжилась Елизавета Ольгердовна, забираясь в седло. Порыв ледяного ветра швырнул ей в лицо пригоршню дождевых капель, и она поплотнее запахнула ворот плаща. — Можешь это как-то разогнать для улучшения видимости?

— Это так не работает, дорогая подруга, — покачала головой Ашхен, вскакивая в седло. — Если до этого я три дня формировала практически натуральный шторм с ледяной бурей, то по мановению пальца я, конечно, могу её разогнать. Но это едва ли не до донышка вычерпает мой резерв. А что-то мне подсказывает, что он нам ещё понадобится.

Обе птицы взмыли в небо одновременно. Мощные крылья рассекли воздух, и домик на невольничьем рынке стремительно провалился вниз, превращаясь в крошечное белое пятнышко среди лабиринта улочек. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался тёмный, притихший Стамбул, с редкими огоньками в окнах. Над Босфором клубился туман, и в этом тумане, как призраки, маячили силуэты кораблей, застигнутых штормом. Где-то впереди, на холме, возвышался дворец Топкапы, куда и взяли курс обе магички.

* * *

Русский добровольный отряд для спасения Алисы Тенишевой прибыл на маленьком контрабандном дирижабле далеко не в основной воздушный порт Стамбула, где их легко могли бы узнать по персоналиям, а на окраину столицы. Там, в неприметном ущелье, зажатом между двумя скалистыми грядами, имелся небольшой воздушный порт для своих, место, где тайком взлетали и швартовались люди той профессии, что была едва ли не второй древнейшей после продажи женской любви. Контрабандисты. Туда привозили то, что не должно было пройти через таможенные ведомости, и увозили тоже. Именно туда и подлетал дирижабль с османскими контрабандистами, прикормленными с руки русской разведки, передававшей им информацию в обмен на безопасный коридор.

За этот рейс контрабандистам заплатили столько, что тем теперь хватит средств выкупить где-то в Валахии себе по деревне и жить припеваючи до конца жизни.

На борту потрёпанного жизнью, но всё ещё весьма резвого воздушного судна собралась нетривиальная компания: сильно урезанная группа особого отряда ОМЧС с Димитром Потоцким во главе, Митрий Сафарович Тенишев, альбионская княгиня Угарова и император Австро-Венгрии, который отправился спасать будущую жену. Франц-Фердинанд хоть и не являлся особо сильной магической боевой единицей, однако же ворох всевозможных артефактов, взятый им с собой, стоил по мощности той же группы ОМЧС, с тем лишь отличием, что маги из ОМЧС могли вести бой и восстанавливать резерв, а артефакты в большинстве случаев имели конечный заряд для разового использования.

Франц-Фердинанд сидел в углу грузового отсека, перебирая амулеты, точно чётки, и его бледное с заострившимися скулами лицо выражало мрачную решимость человека, который готовится к худшему.

Чем ближе они подлетали к месту швартовки, тем сильнее нервничал Митрий Сафарович. Он то вставал, то садился обратно, то принимался мерить шагами тесное пространство грузовой палубы, и его обычно спокойная Тьма, то и дело проявлялась короткими, нервными всплесками. На это обратили внимание все остальные пассажиры.

— Что происходит? — первой не выдержала Эсрай, отрываясь от крошечного иллюминатора, в который она вглядывалась в бушующий за бортом шторм.

— Нутро всё выворачивает от близости мощного источника Тьмы, — ответил Тенишев, и голос его звучал глухо и напряжённо. — Последний раз я испытывал подобное, когда находился у проклятых земель бывшей родовой резиденции в Казани. Я не знаю, что происходит во дворце или в Стамбуле, но, кажется, мы лезем в самую гущу. Причём уже явно опоздав к началу.

Словно в подтверждение его слов, на капитанском мостике затрещала рация, и сквозь помехи, вызванные штормом, прорвался взволнованный голос информатора из Стамбула. Следом один из контрабандистов спустился и сообщил, что столица Османской империи уже второй день утопает в ледяной буре, сегодня под утро переросшей непонятно каким образом в шторм магии Тьмы.

— Нам настоятельно рекомендовали пришвартоваться где-нибудь в более безопасном месте.

— Говорите, схожие впечатления? — вопросительно вздёрнула одну бровь Эсрай, обернувшись к командующему Кавказским военным округом. — А не могла ваша внучатая племянница слиться с Тьмой, как её дальняя прабабка Сахиба-ханум, в результате каких-нибудь не самых умных действий султана?

Тенишев изменился в лице. На мгновение его черты исказились не то яростью, не то болью, а затем, что-то прикинув в уме, он отрывисто кивнул:

— При таком раскладе, господа и дама, мы не имеем права подставлять группу ОМЧС. Ибо если слияние прошло в той же мере, как и у Сахибы-ханум, а катализатором стали действия султана, то всех мужчин она будет топить в крови, как и её древняя прабабка. ОМЧС там делать нечего.

— А вам? — тут же задала вопрос в лоб Эсрай, лениво поглаживая эфес короткого кинжала, притороченного в ножнах к поясу.

— А я всё равно пойду. Она — наша кровь, и оставлять её, в каком бы она ни была состоянии, в лапах у султана я не стану. Это предательство. А нам уже однажды продемонстрировали, что происходит, если мужчины нашей крови и магии предают своих женщин.

С этими словами Митрий Сафарович растворился во Тьме, даже не дожидаясь ответа.

— Как он с такой категоричностью, анализом и скоростью принятия решений командующим стал… — удивилась Эсрай, поворачиваясь к Орциусу. В её голосе не было страха, лишь исконное женское любопытство. — А вы, Ваше Императорское Величество, не передумали идти?

У контрабандистов глаза на лоб полезли от такого обращения.

Франц-Фердинанд сжал губы так, что те побелели от напряжения. Его пальцы, унизанные перстнями с артефактными камнями, вцепились в край скамьи. И всё же он отрывисто кивнул:

— Пойду. Всё равно покровитель хотел, чтобы я сдох, так почему бы и не подобным образом? Правда, там речь шла о проклятии, а здесь — несколько об ином воздействии. Но буду надеяться, что одно сможет послужить заменой другому. А вы?..

Завершить вопрос император не решился.

— Пойду. Мне, по причине того, что я женщина, особо грозить ничего не должно. Посему, не только же мужу сводничеством заниматься. И я подсоблю вам с Алисой. Открывайте аппарель, — приказала она уже контрабандистам.

Капитан, седой осман с слишком много повидавшими глазами, попытался возразить:

— Госпожа, но мы в воздухе!

— Я заметила. Поворачивайте ко дворцу.

— Но там запрещены полёты!

— В этом дурдоме у вас здесь дракон прилетит — никто и не заметит, не то что один маленький дирижабль, едва ли не тонущий в предрассветном шторме Тьмы. Просто подлетите и откройте аппарель. Швартоваться или снижаться не придётся. Я доставлю нас на землю сама.

Франц-Фердинанд последовал за супругой князя Угарова, впервые подумав, что его сестрица Катарина явно не подошла бы князю уровнем своего сумасшествия, в отличие от альбионки. Эта женщина шагала в бурю, словно на прогулку, и в её движениях не было и тени сомнения.

Раскрытие грузовой аппарели вышло оглушительным. Гидравлические механизмы взвыли, точно раненые звери, и массивные створки начали расходиться в стороны. Тотчас в грузовой отсек ворвалась ревущая стена ледяного воздуха, смешанного с колючими, хлещущими каплями дождя, которые мгновенно заледеневали на металле, покрывая его коркой прозрачного льда. Наружу, в предрассветную мглу, вырвались клубы тёплого воздуха, и разница температур породила облако пара.

Грохот стоял такой, что приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Ветер выл на одной высокой ноте, и в этом вое смешивались все звуки разом: скрежет металла, хлопанье сорванной обшивки, отдалённые раскаты грома, доносившиеся откуда-то из-за туч. Капитан, вцепился в поручень и что-то кричал, но его голос тонул в какофонии.

Эсрай стояла в проёме, и ветер рвал её серебристые волосы, заставляя их метаться, точно язык пламени. Вокруг неё мерцал тёплый кокон, но даже он не мог до конца сдержать напор стихии: края её плаща хлопали, точно крылья, а на ресницах оседали крошечные льдинки, заставляя её то и дело щуриться. Внизу, под пеленой дождя и Тьмы, смутно угадывались очертания полумесяца дворца Топкапы. Молния на мгновение высветила башни и копошение людей и нелюдей на земле.

— Прямо-таки с корабля на бал. — хмыкнула Эсрай и шагнула в пустоту. Под её ногами расцвела лунная дорожка. Ступени сияли в бушующем мраке, и дождевые капли, падая на них, проходили сквозь них.

— Чего застыл? Лунная дорожка долго ждать не будет. Невеста тоже, — голос альбионки звучал легко, почти насмешливо, когда она обернулась со ступеней к императору Австро-Венгрии.

Франц-Фердинанд на мгновение замер, глядя в разверзшуюся под ногами бездну. В лицо хлестал дождь, пальцы, сжимавшие амулет левитации, побелели от напряжения, а сердце колотилось где-то в горле. Но он пересилил себя. Недолго думая, император Австро-Венгрии шагнул в пустоту. Ветер подхватил его, рванул плащ за плечами, и на долю секунды ему показалось, что он летит — но нога ощутила под собой вполне крепкую и устойчивую ступень. Лунный свет, вопреки всем законам магии, держал его вес с той же лёгкостью, что и вес изящной альбионки. Он выругался сквозь зубы и двинулся вниз, вслед за княгиней Угаровой.

* * *

Мы прорывались сквозь коридоры Топкапы, и с каждым шагом вокруг сгущался кошмар. Во дворце творился форменный конец света. То, что ещё несколько часов назад было цитаделью османского могущества, сейчас напоминало скотобойню, вывернутую наизнанку: мраморные полы, ещё вчера натёртые до зеркального блеска, теперь были залиты кровью и усеяны ошмётками плоти. Со стен, обитых драгоценным шёлком, свисали вырванные с корнем гобелены, и ветер, врывавшийся сквозь разбитые окна, раскачивал их, точно погребальные саваны.

Твари вырвались за пределы казармы и уже получали свою трапезу из человеческих магов, из охраны и из беззащитных наложниц гарема. В самом гареме широкой косой прошлись не только твари, но ещё и, кажется, Сахиба-ханум: то тут, то там виднелись относительно целые тела с раскуроченной грудью и вырванными магическими источниками. Эти тела даже изменённых не привлекли.

А тем временем в самом гареме царил невообразимый хаос. Женщины кричали, дети плакали, слуги метались, не зная, куда бежать. Но среди этого моря паники ещё держался островок сопротивления: янычары Михримах-султан, отмеченные на одеяниях серебряными полумесяцами, выстроились в боевой порядок у входа в подвалы гаремного крыла и сдерживали натиск тварей с той же звериной яростью, с какой их собратья из гвардии султана, отмеченные полным диском луны, терзали беззащитных. Я, хоть убейте, не мог понять разницы между теми изменёнными тварями и охраной Михримах-султан, ведь в магическом спектре выглядели они одинаково: искорёженные ауры с множественными вкраплениями магий, мутировавшие тела.

Но, как бы то ни было, мы с Инари пришли на помощь янычарам Михримах-султан, пытаясь оттеснить тварей от женщин и детей. Одновременно с тем я выпустил собственных химер, уплотняя кордон, и на своём архаичном османском проорал, перекрывая шум битвы:

— Это помощь! Мы союзники! Не атакуйте нас!

Над самой столицей выли тревожные сирены. Оставалось надеяться, что кто-то успел поднять в ружьё армейские гарнизоны в столицы, а среди представителей крови Баязедов отыскался хоть один представитель без гнили в душе, чтобы его обошла стороной месть Сахибы-ханум. Всё же руководить обороной дворца должен был человек, знакомый с местными реалиями, иначе твари и Тьма грозили выплеснуться за пределы Топкапы.

Биться бок о бок с изменёнными было той ещё затеей. Каждый удар приходилось рассчитывать так, чтобы не задеть «своих», а где здесь свои, где чужие, я до сих пор не понимал. Уничтожив очередную тварь, покрытую костяными наростами, с пастью, усеянной клыками в три ряда, я в сердцах выругался:

— Да как вас различать? В чём разница⁈

Ближайший ко мне янычар замер на мгновение, а после пальцем в латной перчатке кровью на стене написал то, что меня удивило. Не на османском, а на одном из славянских языков: «Мы не все такие. В ком-то остался человек».

«Да уж, точнее не скажешь», — подумал я. В ком-то, несмотря на все изменения, человеческий стержень остался. А кто-то потерял всякие моральные и человеческие ориентиры вместе с обликом. И, судя по тому, что адекватных в гвардии Михримах было больше, чем в гвардии султана, султанша подбирала себе в охрану именно таких.

Плохо было то, что у этих тварей была весьма приличная сопротивляемость магии. Окончательно их упокаивала старая добрая сталь: клинки, топоры, копья. К тому же они и сами не стеснялись потчевать нас магическими конструктами пока до четвёртого ранга включительно.

Нас от нападения изменённых прикрывал мой Радужный щит, а Инари, подпитавшись от Баязеда, выдавала периодически точные, хирургические конструкты: то тут, то там поджаривая особо зазевавшихся тварей. Я только успевал создавать горгов, и те с собственным сопротивлением магии выступали достойными соперниками против изменённых.

Я же, чтобы случайно не подставиться под удар в спину рядом с изменёнными, честно предупредил:

— Я оборотень! Смотрите, не перепутайте и не угробьте случайно! — и сменил ипостась на горга.

Звуки и запахи резко стали ярче. Крики, хруст костей, рёв тварей и звон стали смешивалось в единую какофонию, от которой закладывало уши. В нос бил тошнотворный запах — смесь свежей крови, разорванной плоти, экскрементов и мускуса. Мраморный пол под ногами стал скользким от алых луж, и только горг, выпущенный на свободу из моего Ничто, глухо рычал, прикрывая спину нам с Инари.

Была мысль призвать Рой и выкосить всех изменённых разом, но надпись кровью на стене и бой плечом к плечу с охраной Михримах-султан удерживал от подобной неосмотрительности. Рой легко уровнял бы хороших и плохих изменённых, уничтожив всех без разбора. У меня же появилась одна идея… которую никто из моих союзников не поддержал бы.

От дальнейших размышлений меня отвлекли бьющие прицельно с неба молнии. Часть из них была сильнее, часть — слабее, но магическим зрением в небе я рассмотрел носящихся на чрезмерно юрких птичках Ашхен Аршакид и Елизавету Ольгердовну. Их силуэты, озаряемые вспышками молний, мелькали среди туч, и каждая молния, пущенная Грозой Кавказа, находила свою цель, прожигая тварей насквозь.

«Вот и эта авиация присоединилась к веселью», — мелькнула у меня мысль, и я невольно усмехнулся.

* * *

Если бы альбионка не сказала, сам бы Митрий Сафарович даже не подумал о слиянии Алисы с Тьмой. А ведь почерк силы настолько был похож на его собственный, что он не сразу смог поверить в происходящее. Ещё этот почерк бы идентичен почерку давным-давно сгинувшей легенды рода, Сахибе-ханум, чьё имя вспоминали только в кругу самых доверенных родичей. Но если выбирать между верой в возрождение Сахибы-ханум и в слияние с Тьмой Алисы, Митрий Сафарович, вероятней, поставил бы на второе.

Знал командующий Кавказским военным округом также и то, что, кто бы сейчас ни возродился в теле Алисы и кто бы ни взял бразды правления, это не отменяло одного: она — Тенишева. За своих женщин Тенишевы стояли горой, хорошо выучив урок, который преподала им Сахиба-ханум. Тьма предпочитает женщин. Мужчин же Тенишевых она щедро одаривала лишь тех, кто продолжал свято хранить женщин рода. Да, их отодвинули от власти, но при этом берегли как самое дорогое сокровище.

Потому брат бы понял его решение. Мурза всё равно остался на территории Российской империи, потому в случае неудачи род не будет обезглавлен. Митрию Сафаровичу же всё равно не видать главенства в роду, как собственных ушей — из-за несдержанности, из-за порывистости, из-за того самого горячего нрава, что бросал его в бой очертя голову. А потому его уделом всегда была армия, где порывистость и необходимость идти в атаку грудью на конструкты ценили гораздо больше сдержанности и дипломатичности. Если уж он убьётся, вызволяя женщину своего рода, — это будет закономерным итогом в целом не самой плохой жизни.

С этими мыслями Митрий Сафарович шагнул из теневого коридора прямиком в покои, где бушевала сила его предка, и оказался в эпицентре родовой мощи, бьющей во все стороны плетьми и расползавшейся, словно клякса, по султанскому дворцу. Воздух был настолько плотным от сконцентрированной Тьмы, что каждый вдох давался с трудом, а кожа покрылась мурашками, словно от холода.

Но он даже не успел полностью выйти из теневого коридора, когда одно из щупалец Тьмы обвило ему горло тугим кольцом, точно змея, пробующая добычу на вкус, и женский ехидный голос произнёс:

— Так-так-так, кто это к нам пожаловал?

А дальше нутро Митрия Сафаровича вывернули наизнанку. Он чувствовал, как чужая воля перебирает каждое его решение в жизни, рассматривает под разными углами, оценивает. Он же не может отвернуться или закрыться, не может даже вдохнуть полной грудью. Перед глазами пронеслись все его победы и поражения, все женщины, которых он защищал, и все враги, которых он убил.

Спустя вечность тот же голос с уменьшенной долей ехидства произнёс:

— Надо же, удивительно. Хоть кто-то усвоил преподанный урок. Ты у нас, конечно, тоже небезгрешная душа, но для моих целей сгодишься. Полежи пока здесь, пообщайся с султаншей.

Митрия Сафаровича аккуратно, но крепко спеленали несколькими слоями теневых пут и уложили на пол рядом с удивительно красивой девушкой в дорогих восточных одеяниях. Уж очень похожая внешностью на султана Баязеда, она не оставляла вариантов для определения её принадлежности к султанской семье. По другую сторону от Тенишева лежал совершенно точно мёртвый султан со вскрытой грудью и без магического средоточия. Но в душе Митрия Сафаровича не зажглось и искры сожаления, ведь при взгляде на тело внучатой племянницы, Тенишев готов был убить Баязеда ещё несколько раз.

«Неудивительно, что она отдала себя Тьме. Либо так… либо смерть».