Михримах-султан играла с котёнком. Она лежала на низкой тахте в своих покоях, расстелив перед собой тёплый шерстяной плед, и смотрела, как чёрный пушистый комочек азартно охотится за кисточкой её пояса. Бурку оказался на удивление смышлёным: он уже знал, где его миска с молоком, безошибочно находил дорогу к постели и урчал так громко, что, казалось, вибрировал весь.

Его урчание отвлекало её от эмоциональных качелей, которые испытывал брат. Их врождённая связь с султаном имела множество побочных эффектов, одними из которых было ощущение испытываемых Баязедом эмоций и заполненности его магического резерва, как своего собственного.

Сейчас Баязед постепенно стравливал накопившуюся Тьму, опустошая свой источник. Такая картина была характерна для проведения султаном охот, совместных со своими питомцами. Даже последняя резкая потеря в силе была объяснима, обычно ей соответствовал финальный сброс накопившегося безумия. Мысленно Михримах вынуждена была признать, что даже благодарна брату, что сегодня он не потащил её на охоту, выгуляв своих питомцев самостоятельно.

И всё же в определённый момент она уже не смогла игнорировать чувства брата. По эмоциональной связи сплошной чередой мелькали уж больно неприсущие брату эмоции: страх, недоумение и готовность драться насмерть.

— Да что, во имя Тьмы, с ним происходит⁈ — всполошилась Михримах-султан, рывком садясь на постели. Котёнок недовольно мяукнул, лишившись её внимания. — Неужто привезли новую партию, и та взбунтовалась, а мне не сказали?

Оставив котёнка у себя на постели и погладив его напоследок, она произнесла:

— Побудь пока здесь, Бурку. А я проведаю своего непутёвого братца, который даже в собственном дворце умудрился во что-то вляпаться.

Михримах-султан растворилась во Тьме.

Первой её остановкой была опочивальня брата, но та оказалась пуста. Лишь смятая постель была явным свидетелем того, что султан всё-таки проводил здесь время, прежде чем исчезнуть. Следующей остановкой была яма. Располагаясь в казарме у женского острия дворцового полумесяца, она имела ближайший выход к охотничьим угодьям султана, где обычно и проводили охоту.

«Если брат таки отправился на охоту, то яма будет пуста», — подумала Михримах.

Переместившись на балкончик, со всех сторон экранированный магией для надзора за подопечными брата, Михримах с ужасом поняла, что яма не просто не пуста, она начала жить по своим законам. Внизу изменённые раздирали на части и пожирали, наслаждаясь криками, охрану Топкапы. Человеческую охрану. Его питомцы-таки сорвались и устроили бунт.

Гипотетически они рассматривали такую возможность и даже выработали последовательность действий на всякий случай. Поэтому Михримах сквозь Тьму успела переместиться в ближайший столичный корпус янычар и скомандовать:

— Тревога! Нападение неизвестных тварей на дворец Топкапы!

Однако остальная последовательность стала неакутальна, когда Михримах с ужасом ощутила, что брат умирает.

— Где ты⁈ — кричала она во Тьму, пытаясь понять, откуда идёт столь слабый отклик.

В этот момент её мало интересовало то, что изменённые волнами выплёскиваются из своего места обитания и рвут всех и всё, что попадается на их пути на части, уже облизываясь на женское крыло дворца.

Словно услышав её крик во Тьме, тень подтолкнула Михримах к экранируемым покоям, находящимся практически на острие женской части полумесяца дворца, совсем рядом с Ямой.

Покои эти в своё время построили для Михримах-султан, как она и говорила Карагёз-хатун. Но султанша пришлось несуолько переиначить причину: построены они были не столько для прихода в себя после инициации, сколько для того, чтобы заглушать одно время эмоции брата, столь яркие и дикие, что умудрялись сносить крышу им двоим. Практически пять лет полового созревания султана Михримах прожила в этих покоях, дабы не превратиться в повёрнутую на сексе нимфоманку. В те годы брат имел всё, что движется во дворце, стравливая бунтующую Тьму на несчастных наложниц, после чего те частенько не переживали близость с шахзаде.

Смерти исчислялись даже не десятками, а сотнями. Тогда валиде-султан, опасаясь, что происходящее в Топкапы покинет пределы дворца, пришла в покои к внучке и забрала юную Михримах всего с одной фразой на устах: «Ты нужна брату».

Та самая бабушка, что пять лет пыталась сберечь цветок невинности Михримах, сама же и отвела внучку к юному шахзаде, приговаривая:

— Ты контролируешь Тьму значительно лучше Баязеда. Помоги ему, уравновесь, возьми на себя лишнее. Тебе Тьма не причинит вреда.

Понимала ли Валиде, что делает? Понимала. Михримах тоже понимала, для чего её втолкнули в покои брата, залитые кровью от пола до потолка. Но даже тогда через их связь смогла взять с Баязеда клятву: она поможет ему удержаться от срывов, но он поклянётся дать ей нормальную жизнь — мужа и детей. Обезумевший от крови, похоти и бунтующей внутри силы, Баязед всё же поклялся, после чего Михримах приняла свою участь и выполнила свой долг перед династией, переступив через себя и на полвека войдя в гораздо более тесную связь с братом, чем когда-либо собиралась.

Сейчас же, проявившись из Тьмы в некогда собственных покоях, Михримах успела застать неожиданную развязку.

Посреди разгромленной спальни в страстных объятиях сплелась парочка. Если в одной обескровленной, испуганной и опустошённой оболочке, в которой едва-едва теплилась жизнь, Михримах узнала брата, то вторая уже явно не была человеком. Глядя на это, Михримах непроизвольно накидывала на себя щит за щитом, пытаясь понять, как уничтожить существо, некогда бывшее женщиной и довольно красивой.

Нынче же, даже не прикасаясь к её брату, словно паучиха с множеством лап, исходящих из-за спины, она пришпиливала Баязеда к мраморному полу и хлестала, хлестала, хлестала плетьми Тьмы, высасывая силы из того до донышка. В глазах брата застыл ужас. А само существо хоть и не напоминало уже человека, но магический отпечаток имело вполне узнаваемый. Живая Тьма, под свои нужды с лёгкостью отращивающая себе конечности и по недоразумению сейчас повторяющая лишь контуры человеческого тела Карагёз-хатун, но при этом абсолютно не имеющая лица. Это существо уже подобралось к грудине брата и ювелирным надрезом вскрывало её, от чего тот бился в конвульсиях.

— Алиса, нет! Я умоляю тебя, — упала на колени Махримах. — Мы отпустим тебя, мы забудем всё, что было! Мы дадим любой выкуп, любую виру заплатим! Не убивай его! Я помогу тебе выйти из клинча с Тьмой. Я архимаг, я удержу тебя от этого безумия!

Михримах говорила и сама не верила в свои слова. Слишком далеко шагнула в ненависть и боль Карагёз-хатун, она же Алиса Тенишева, привезённая стараниями брата в Топкапы. Судя по состоянию тела несостоявшейся наложницы, брат не просто заигрался. Брат сорвался. Ожидая покорности, он даже не предполагал встретить кого-то морально сильнее его самого.

Но что султанше оставалось в этом случае сделать? Её просьба имела под собой несколько оснований: та самая сестринская любовь, пусть отравленная полувековым совместным сожительством, и вполне трезвый государственный расчёт. Убей сейчас Тенишева брата, и откат так ударит по Михримах, что некому будет защитить Топкапы и столицу от вырвавшихся на волю питомцев брата. А потеряв всякий поводок, они устроят такое, что династия Баязедов попросту может перестать существовать вместе со Стамбулом.

Одно из щупалец Тьмы с лёгкостью пробило все щиты Михримах, воткнулось в её магическое средоточие и принялось располагаться там, будто у себя дома. Второе с той же лёгкостью забралось в мысли султанши, перебирая воспоминания. И, будто бы определившись для себя с выводами, спустя несколько мгновений существо, некогда бывшее Тенишевой, произнесло:

— Он — тупиковая ветвь. Деградирующая. Ты — нет. Даже его яд не смог до конца разъесть твоё нутро. Он забыл, поцелуем какой силы был отмечен. Он презрел и перешагнул пороги дозволенного. Когда мужчины мнят о себе больше, чем они есть на самом деле, женщинам приходится исправлять их досадные ошибки.

— Алиса, нет! — взмолилась Михримах, так и не встав с колен. — Во имя Тьмы! В этом крыле женщины, дети, они беззащитны! Убив его, ты выпустишь на свободу такую силу, которой будут безразличны твои мотивы, твоё мировоззрение и причины твоей мести! Они поглотят столицу, превратят её в кровавое месиво! Погибнут сотни и тысячи невинных!

Существо склонилось над Михримах и, как показалось султанше, улыбнулось. Горячие капли крови с обезображенного тела одержимой капали султанше на лицо, возвращая к неприглядной реальности:

— Была бы я Алисой — твои слова, возможно, и стоили бы времени, на них потраченного. Но я не Алиса. Мне плевать, какую цену заплатит эта столица за самонадеянность одного идиота. Он сам притащил этих тварей к порогу собственного дома — и получит закономерную расплату. Отравленная его ядом ветвь Баязедов перестанет этой ночью существовать. И если кто-то останется жив на руинах этого города, то он должен осознать, что за игры с Тьмой всегда расплачиваются кровью. Весь род.

Следующим ударом существо вскрыло грудину Баязеда и попросту вырвало из него магическое средоточие, повесив себе на нитку теневой магии, словно подвеску на цепочку.

— Сувенир на память! — безумно расхохоталась Тьма.

Саму же Михримах скрутило дичайшей болью. Падая на пол и пытаясь наживо срастить часть своей личности, только что потерявшей близнеца и чувствовавшей его буквально как часть себя, Михримах показалось, что она увидела чёрный клубочек шерсти с малахитовыми глазами, смотрящий на неё с испугом.

Всё, что она смогла прошептать, прежде чем упасть в беспамятство:

— Беги…

* * *

То, что во дворце что-то случилось, я понял далеко не сразу. В самое тяжёлое, предрассветное время, когда даже ночные хищники затихают, а стража бодрится, но всё равно от усталости клюет носом, мои химеры начали отмечать метания и непонятные крики. За стенами дворца по-прежнему бушевал декабрьский шторм, но теперь к завываниям ветра и хлестанию дождя примешивались иные звуки: отдалённый грохот, звон оружия, чьи-то истошные вопли.

Сперва Бурку показал, как встрепенулась султанша. Только что игравшая с ним и улыбавшаяся, она вдруг замерла, и её лицо озарилось сперва недоумением, затем страхом, а после решимостью. Она погладила Бурку напоследок дрожащей рукой и растворилась в Тьме, даже не накинув верхнего платья, буркнув что-то про непутёвого брата. Тут же ещё один котёнок из покоев Баязеда показал, куда явилась султанша — выругалась, не обнаружив там брата, и вновь исчезла во Тьме.

Но даже эти метания Михримах ни в какое сравнение не шли с тем, что показала одна из химер, отправившаяся в самый дальний конец женской половины дворца в поисках Алисы.

Примерно поняв структуру расположения покоев, я подумал, что девица могла быть припрятана где-нибудь на стыке с помещениями другого назначения. И судя по тому, что видел котёнок, за полумесяцем дворца начинались казармы янычар. Вот там сейчас происходило нечто невообразимое.

Охрану одного из таких корпусов попросту снесло плетью Тьмы. Массивная дубовая дверь, окованная железом, вылетела наружу, сорванная с петель, и следом за ней — волна кромешного мрака, которая пронеслась по коридору, сбивая с ног всех, кто пытался оказать сопротивление. Тьма расходилась по казарме словно маслянистое пятно на поверхности воды, заглядывала в каждое окно, в каждую дверь, и даже шторм, бушевавший снаружи, не мог остановить её продвижения. Капли дождя, попадавшие в эту Тьму, испарялись с тихим шипением.

Котёнок же, осторожно забравшись своими острыми коготками по стене и обнаружив небольшую трубу воздуховода, принялся пробираться по ней глубже, явно что-то учуяв. Вокруг него сквозь толщу стен слышались крики, урчание и голодное чавканье, будто химера лезла в зверинец, а не в солдатскую казарму. Я физически ощущал, как котёнок подрагивает от напряжения, но продолжал упрямо ползти.

Стоило химере выглянуть в одну из вентиляционных решёток, я подтвердил предположение насчёт зверинца. Внизу самых обычных солдат рвали на части твари — изменённые, явно некогда бывшие людьми. Резня выходила кровавая, беспощадная: я видел, как один из янычар, ещё живой, пытался отбиться ятаганом, но сразу трое тварей набросились на него, и хруст костей, который передала химера, заставил меня поморщиться. Эту картину мне передала парочка бабушкиных химер-клещей, оставшихся в живых после многократной обработки магией охраны султана, сопровождавших его на коронации. Их держали в каменных мешках без окон, в темноте и сырости, под замком, как держат скот перед забоем. Они хоть и пытались оказать некоторое сопротивление, но их смели и разодрали так же быстро, как и всех остальных.

Котёнок, следуя своему внутреннему инстинкту, высовываться из воздуховода не стал, а принялся пробираться дальше, пока лаз не закончился ещё одной решёткой — на сей раз выходящей в огромную яму, напоминающую не то амфитеатр, не то нору с множеством отнорков, откуда, видимо, и выплеснулась вся эта стая изменённых тварей.

Яма была размером с хороший плац, стены её были испещрены следами когтей. Земляной пол, утоптанный до каменной твёрдости, покрывали старые, въевшиеся пятна крови и осколки костей. В нос котёнку ударил мускусный, звериный запах с примесью гнили и экскрементов.

Но что удивительно: яму покинули далеко не все изменённые. Часть существ ещё выбиралась из нор, оглядывалась по сторонам и перерыкивалась между собой — видимо, о чём-то договариваясь. Эти казались гораздо более разумными, чем их товарищи, уже утопившие в крови казармы и, кажется, выбравшиеся давным-давно наружу. Один из оставшихся, чем-то напомнивший мне меня во второй ипостаси, весь покрытый костяными наростами, с глазами, горящими жёлтым огнём, издал низкий, утробный рык, и остальные изменённые замерли, повинуясь.

В магическом спектре и те, и другие уж очень походили на бронированных янычар султана. Разве что те не были обезумевшими от жажды крови и насилия. Их искорёженные ауры с вкраплениями Тьмы всё ещё сохраняли отпечаток человеческой основы.

— Твою мать… — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Горг внутри меня вскинулся, готовый к бою, и мне стоило немалых усилий удержать его на месте.

Если честно, я не представлял, скольким воздействиям нужно было подвергнуть людей, чтобы они превратились вот в это. Искорёженные тела, изменённые лица, более похожие на звериные морды с пастями. Руки, удлинившиеся и больше ставшие похожими на лапы с огромными когтями, способными вспороть кольчугу. Ноги с вывернутыми в обратную сторону коленями, на которых передвигались эти существа — пружинисто, быстро, словно дикие звери. Расширенные грудные клетки и много-много-много ещё чего — даже кошачий взгляд в темноте не мог сразу определить все детали. Кое у кого из спины росли дополнительные конечности, у других хребет усеивали костяные гребни, третьи и вовсе передвигались на четырёх конечностях, утратив всякое сходство с человеком. И вся эта масса находилась со стороны женских покоев дворца. Ну не идиот ли султан — располагать там логово изменённых?

Остальные котята показывали суету внутри гарема: как носились там слуги, подчиняясь молчаливым командам янычар из свиты Михримах-султан, как кричали женщины, толкая перед собой детей и подростков разных возрастов, заставляя тех спускаться в подвалы. Я видел их искажённые страхом лица, мокрые от слёз; видел, как одна из хатун прижимала к груди младенца, завёрнутого в шёлковое покрывало, и шептала молитву; видел, как старуха-служанка, сама едва держащаяся на ногах, подгоняла молоденьких наложниц к подвальной двери. Паники ещё не было — был организованный, отлаженный за многие годы порядок действий при угрозе, но страх уже пропитал воздух гуще кальянного дыма.

Я коротко и без церемоний разбудил Инари, коснувшись её плеча.

— У османов какая-то херня творится. Кажется, взбунтовался особый легион изменённых, состоящий из бывших людей, превращённых в тварей. Этот легион вышел из-под контроля. Михримах-султан и Баязеда пока, как и Алису, отыскать не удалось.

Инари проснулась резко, по щелчку — как будто и не спала. Ни сонного бормотания, ни потягиваний, просто открыла глаза, и взгляд её тут же стал собранным, цепким, оценивающим. Выслушав краткую вводную, она кивнула, закрыла глаза — и я увидел, как от неё проявляется толстая золотистая нить, уходящая куда-то в темноту. Связь, что установилась между ней и султаном за два сеанса иллюзий, сейчас напоминала по толщине корабельный канат. Нить пульсировала, и я чувствовал, как по ней течёт сила, но с каждым мгновением всё слабее. На глазах канат истончился сперва до нити, а после и до толщины волоса, и Инари скривила лицо в брезгливой гримасе. Золотистая связь лопнула с тихим, едва слышным звоном, и она открыла глаза:

— *? *@ец султану. С таким уже не живут.

В её голосе не было ни капли сожаления, лишь холодная констатация факта.

Одновременно с её словами наш покой залила Тьма. Она ворвалась со всех сторон разом: из углов, из-под двери, сквозь каменную кладку стен, и была не похожа на ту, что я видел раньше. Она была древней и голодной. Она залепляла все органы чувств, на секунду даже останавливая сердце. Тьма оценивала и заглядывала глубоко в душу, выискивая самые тёмные желания и обещая их реализовать, стоит только поддаться. Я чувствовал, как она грубо и без спроса перебирает мои воспоминания. Что-то похожее уже делал в своё время источник Жизни, потому я перестал тратить силу на сопротивление, хоть сам себя почувствовал мухой в паутинном коконе, скованным по рукам и ногам и отрезанным от всякой магии.

— Алиса, это я, Юрий Угаров! Мы пришли к тебе на помощь! Остановись, не угробь своих же! — пытался я достучаться до Тьмы. Голос мой звучал глухо, словно через толщу воды.

Та же хищно оскалилась, на мгновение в клубах мрака проступило нечто, отдалённо напоминающее женское лицо, искажённое яростью и болью, и голосом, совершенно не принадлежащим Тенишевой, произнесла:

— А это не Алиса. Алиса — хорошая девочка: сильная, упрямая, но слишком правильная. Если ты понимаешь, о чём я… Оставь я управление ей, этот рассадник уродцев ещё долго зрел бы гнойником, пока не лопнул. Я же несколько ускорила процесс.

Вокруг Тьмы расползалась аура ужаса и страха. Такой концентрации негативных эмоций я давненько не ощущал. Если обычного человека эти эмоции могли раздавить и сломить, то для мага кошмаров они были топливом и открытой дверью к нутру, держащей нас в тисках сущности.

Абсолютно не задумываясь, что делаю, я нырнул в ауру ужаса едва ли не с головой, пытаясь понять, кого же вижу перед собой. В меня хлынули обрывки старых видений, воспоминаний: как разрывались воины в тюрбанах и в дорогих халатах с саблями в руках; как над древним каменным острогом вздымался купол Тьмы, отрезая его от всего мира; как женщина с разорванной душой и сердцем стояла по колено в крови и взывала к ответу, укачивая на руках отравленное дитя с посиневшими губами.

— Моё почтение, Сахиба-ханум, — спустя удар сердца обратился я к Тьме. Слова сами сорвались с языка, единственно верные в этой ситуации.

— Умный мальчик. Узнал! Надо же, как интересно: сколько времени прошло, а Утгарды всё равно связаны с женщинами нашего рода. Говоришь, пришёл спасать? Твоего предка меня убивать прислали.

В её голосе прозвучала застарелая обида.

— Судя по тому, что мы с вами общаемся, а его уже давным-давно нет в живых, предок явно не исполнил задуманное. Да и чего греха таить, Утгарды всегда умели ценить сногсшибательных женщин. Вы явно относитесь к этой категории.

Тьма расхохоталась низким грудным голосом, и от этого смеха задрожали стены:

— Льстец. С очень странным нутром, но без гнили. Раз уж пришёл спасать — спасай. Мы с Алисонькой резвимся в экранированной комнате на краю полумесяца, там же к нам присоединилась и Михримах-султан. Но мой тебе хороший совет: не суйся. Там концентрация Тьмы такая, что ты попросту сдохнешь, какое бы сопротивление к магии ни имел. Я не зря пять веков Тьму копила.

Тьма схлынула так же быстро, будто её и не было рядом. В покоях сразу стало легче дышать, и я с удивлением обнаружил, что весь покрыт холодным потом.

Инари ругалась и не фигурально плевалась самыми настоящими сгустками Тьмы, исторгая их из своего нутра. Её лицо исказилось от отвращения, пальцы скрючились, точно когти, а изо рта выходили чёрные, маслянистые капли:

— Да что за мир-то такой, а⁈ Любая сверхъестественная сущность к земле пригибает, кланяться заставляет и лапает душу, воспоминания, словно работорговец, осматривающий невольницу перед покупкой! Тьфу, тоже мне, праведники сыскались! Тьма — и та чуть не угробила! Подумаешь, в прошлой жизни на ребёнка покусилась, так в этой же я справляюсь!

Она сплюнула очередной сгусток и возмущённо уставилась на меня:

— А этот стоит, как жених на обряде, хоть бы хны! Даже не помятый!

— Судя по тому, что ты ещё жива, тебя посчитали достойной на пути перерождения и исправления.

Я и сам удивился тому, насколько спокойно это прозвучало.

— Да уж… — чуть успокоилась Инари, вытирая губы рукавом кимоно. — У всех свой клин. Это мне ещё повезло, что ты по итогу выжил и нынче находился в одной компании со мной. Не то грохнули бы меня без зазрения совести. У этой сущности клин на детях.

— А ты как хотела? Нас только что почтила своим вниманием ханша Казани. Сахиба-ханум. А у той такой клин на детях, что Казань на всю жизнь запомнила. — Я помолчал, вспоминая видение. — Ей отравили сына и убили мужа. Она за это утопила в крови столицу ханства.

Инари резко заткнулась, обдумывая полученную информацию. Её вишнёвые глаза с вертикальным зрачком сузились, и она переваривала услышанное несколько долгих секунд:

— Это что, выходит, твой предок её не упокоил?

— Выходит, что нет.

— А… — Инари замерла, не зная, что сказать. Такой растерянной я не видел её, пожалуй, ни разу. — А спасение Тенишевой ещё актуально? Или пора всех спасать от неё?

Вопросы Инари задавала правильные, я и сам думал о том же.

— Алису, думаю, спасли без нас. Но в контексте ситуации актуальна попытка спасти обычных людей от того, что нынче будет происходить в Топкапы. Алису же с лёгкостью защитит Сахиба-ханум.

— Куда отправимся тогда?

— На женское острие дворцового полумесяца. Где-то рядом с ним располагаются ямы с тварями, которые жаждут сожрать всё и вся. Вот их и попробуем остановить.

Я размял затёкшие от тисков Тьмы плечи, и горг внутри меня одобрительно зарычал, предвкушая драку.