Султан Баязед ожидал от наложницы с зачищенной памятью поклонения и восхищения. Он возник из вихря Тьмы посреди её покоев, окружённый ореолом собственной силы, с белозубой улыбкой на смуглом лице. и приготовился принять привычные ему трепет, обожание и готовность удовлетворять все его прихоти. В конце концов, кто он и кто она? Повелитель Тьмы и наложница, поднятая из грязи до султанских покоев.

Вместо этого он столкнулся с абсолютно диаметральной реакцией.

— Простите, — произнесла Карагёз-хатун, откладывая фолиант в сторону и поднимаясь с тахты. Движения её были плавными, но в них не было и намёка на подобострастие. — Но чем докажете, что вы султан? Ибо ко мне тут даже в купальне кое-кто наведывался. Если бы я покорялась и выполняла прихоти каждого встречного мужчины, честь моя стояла бы под большим вопросом.

Султан, с одной стороны, понимал, что подобное опасение имеет место быть после нападения в хамаме. Действительно, к ней уже пытался пробраться посторонний, и бдительность была оправдана. Но, с другой стороны, Баязед был чересчур нетерпелив, хотел получить быструю разрядку и начинал злиться. Тьма, подогретая прерванным развлечением с Амрапали, требовала выхода.

— Я появился в твоих покоях, экранированных от всего дворца, с помощью смерча Тьмы, — процедил он. — Неужто этого недостаточно?

Он щёлкнул пальцами, и совсем рядом с наложницей, едва не задев её лицо, щёлкнули два теневых кнута. Воздух рассекли чёрные полосы, и там, где они прошли, мраморный пол покрылся тонкими трещинами. Но, рассчитывая произвести впечатление, он не добился необходимого эффекта. Девушка даже не вздрогнула от щелчка возле лица. Вместо этого она холодно улыбнулась:

— Не самый сильный конструкт. Вихрь был убедительней. Но я удивлена. Неужто для того, чтобы затащить к себе в постель женщину, вам приходится щёлкать кнутом, словно загоняя кобылу в стойло? Ещё и ярмо в виде магоподавителя на шею цеплять. Скучно, грустно и предсказуемо. Ни разу не пытались объездить скакуна, чтобы он признавал лишь вас единственным хозяином?

Слова выбешивали Баязеда всё сильнее. Тьма подняла голову внутри его источника, заклубилась, требуя поставить девчонку на место быстро и жёстко.

— Вот именно, — прорычал он. — Кобыла. Ты всего лишь племенная кобыла. Слово тебе не давали. И если ты не знаешь, что такое почтительность, мне придётся, как и любую кобылу, тебя высечь.

В руке у султана материализовалась специальная плётка — в начале имевшая вид сплетённого в косу кнута, который на концах расходился на несколько более мелких косичек. С такими обычно пороли рабов где-нибудь на конюшнях в наказание, в назидание остальным.

Первый удар попросту испепелил и разложил шёлковое покрывало, которое скинула с себя строптивица на постель. Второй превратил изысканные одеяния в лохмотья, что расползались словно кожа после загара. Следующий удар теневой плети, хоть и должен был принести боль, не возымел никакой реакции. Вместо почерневшей, обугленной раны на теле сворованной девицы проявился лишь сероватый рубец.

— Что за… — не поверил своим глазам Баязед и влил гораздо больше Тьмы в собственное оружие.

От следующего удара на коже проявилась уже чёрная полоса. Баязед победно улыбнулся. Вопрос решался только размером выливаемой силы. Понятно, что у тенемантки, благодаря наличию собственного дара Тьмы, имелось сопротивление собственной стихии. А потому, видимо, с первого раза удар не достиг нужного эффекта.

Однако же, получив результат, след на теле строптивицы, Баязед не добился даже вскрика. Ответом ему были лишь холодная усмешка и чуть сузившиеся глаза. Удары следовали один за другим. На обнажённом теле девушки вспухало всё больше чёрных рубцов, но она даже не дёрнулась, чтобы скрыться, продолжая с насмешкой подзуживать султана:

— Что же вы, непокорная кобылка попалась? Не то, чего вы ожидали? Думали: если стереть память, обрядить в тряпки, нацепить на меня всевозможные цацки — получите на всё готовую одалиску? Я вам не османка. Покорности от меня не ждите.

— Покорность мне не нужна! Мне нужно слепое подчинение и обожание! Чтобы ты дышала, когда я прикажу, чтобы ты кричала, когда я прикажу, чтобы ты молчала, когда я прикажу, и ублажала меня по первому приказу!

Говоря это, султан приблизился к собственной наложнице и чуть не поплатился за беспечность, едва не получив клинок, больше похожий на заточку, в шею. Благо, спасла собственная реакция и предупреждение тени: он хлыстом обвил руку девицы и отвёл её в сторону.

— Ах вот какие игры ты предпочитаешь, — оскалился Баязед. — Тогда любая кобыла должна знать, что за строптивость её ждёт наказание.

Хвост его плети трансформировался в нечто, что оплело рукоять кинжала, вырвав его из ладони девицы. Вновь разорвав дистанцию, султан принялся неистово хлестать кнутом, но теперь с наконечником в виде лезвия от клинка. Кровь брызнула в разные стороны. Но даже глубокие раны на теле не заставили её закричать.

— Я буду избивать тебя и насиловать! Всякий раз, изо дня в день, из ночи в ночь, посещая твои покои! Я превращу твою жизнь в самый страшный кошмар! У тебя был шанс жить подобно султанше, но ты его упустила! Что ж, поживёшь как рабыня!

Перед султаном лежало тело, некогда бывшее прекрасной девушкой, сейчас же больше напоминавшее изрезанный кусок мяса. На дне глаз плескался океан ненависти и насмешки. Без памяти, без сил, она всё равно держала спину прямо, будто проглотила кол — то ли честь, то ли чувство собственного достоинства не давали ей согнуться и отступить.

— Хоть у кобылы, хоть у рабыни было имя до того, как они попади сюда… — прохрипела она. — Какого имени ты так боялся, что выжег мне память? Как меня звали?

— Заруби себе на носу две вещи, — цедил султан сквозь зубы, — первое, я никого и ничего не боюсь, второе… рабыне имя не положено.

Влив в плеть такое количество силы, что та начала вибрировать от переполнивших её эманаций, султан последний раз с оттяжкой, острасткой и с удовольствием, хоть отчасти заменившим ему эротическое возбуждение от игр с Амрапали, ударил по лежащей перед ним девице.

Увлечённый своими переживаниями, он не слышал, как Тьма гудела вокруг тревожно, словно улей пчёл, пытаясь предупредить. Его собственная верная тень на последних мгновениях попыталась преградить дорогу хлысту, но султан приказал ей не вмешиваться. В неразберихе послышался тихий звон лезвия клинка о дужку ошейника-блокиратора. Попутно лезвие распороло шею вдоль, от уха до ключицы.

В покоях резко потемнело, будто разом вся декабрьская ночь попыталась вместиться в одну комнату. Султан пошатнулся от резко накрывшей слабости.

«Сколько же я в тот удар влил?» — пробилась к разуму обеспокоенная мысль.

В момент, когда Баязед уже готов был признать, что слегка перестарался, с шеи наложницы с щелчком спал блокиратор.

* * *

Карагёз-хатун столкнулась с абсолютным неадекватом в лице султана, и пусть изначально её заносчивость была направлена на то, чтобы выяснить, как же её всё-таки зовут — или звали, пока ей не стёрли память, — всё явно пошло не по плану. Она рассчитывала разозлить его ровно настолько, чтобы он проговорился. Чтобы в ярости выкрикнул её настоящее имя, её титул, хоть что-то, что помогло бы ей ухватиться за ускользающее прошлое. Но когда султан решил заняться поркой в воспитательных целях, отступать стало некуда. Валяться у него в ногах она не собиралась.

Потому она сцепила зубы и молчала.

Удары Тьмой были болезненны, этого она не могла отрицать. Каждый хлёсткий щелчок плети отдавался во всём теле глухой, ноющей болью, которая никуда не уходила, а лишь наслаивалась, становилась плотнее, тяжелее. Однако же удары частично нивелировались внутренним даром. Тьма, жившая в ней — не та, навязанная, чужая, а своя, родная, — принимала их, впитывала, словно губка. И с каждым ударом внутри поднималась волна: возмущения, негодования и желания поставить кое-кого на место. Кое-кого, кто взорвался и совершенно потерял всякие ориентиры.

Конечно, Карагёз знала, что Тьма к мужчинам менее милосердна, чем к женщинам. Потому они с рождения тренировали контроль и носили зачастую множество артефактов, успокаивающих их и не дающих их силе разбушеваться, особенно если это были мужчины такого статуса, как султан. Но Баязед, судя по всему, сегодня пренебрёг этими предосторожностями. Или же его артефакты не справлялись с тем потоком бешенства, что захлестнул его после выходки Угарова.

Однажды у неё был шанс. Когда султан приблизился, она попыталась вогнать ему в шею клинок, что был у неё припрятан в волосах. Но тень султана буквально ожила — рванулась наперерез, обвила запястье, — и рука девушки увязла в чёрной субстанции, точно в болоте. После этого порка плетью Тьмы преобразилась в натуральную порку с использованием кинжала. Карагёз буквально распускали на лоскуты: лезвие вспарывало кожу, и кровь заливала всё видимое пространство, рубиновыми каплями мерцая в свете артефактных ламп. Алый шёлк тахты пропитался ею насквозь и стал почти чёрным.

Параллельно с этим где-то внутри слышался шёпот. Её собственный контроль трещал по швам. У Тьмы прорезался собственный голос:

— Отдай мне контроль. Он умоется кровью! Он недостоин Тьмы!

— Блокиратор… Не будь его…

— Отдай мне контроль, и я избавлюсь от него!

— Разве это возможно?

— Ключ перед тобой! — рассмеялась Тьма. — Провоцируй, а я помогу!

Чувствовать себя не одиноко в своём теле было страшно, страшнее, чем лежать под градом ударов сумасшедшего садиста. Зато баланс сил сразу же изменился, Тьма не стала заморачиваться и принялась подпитываться от теневого хлыста султана, по щепотке после каждого удара впитывая силу в себя. Накопление первостихии происходило снаружи в чёрных шрамах и ожогах, ведь блокиратор не давал магии поступать в источник. И чем сильнее и чаще наносил удары султан, тем ближе к свободе была Карагёз. Даже кровь стала их союзницей, скрывая за потоками и разводами постепенное сосредоточивание Тьмы у блокиратора.

Удар следовал за ударом. Карагёз уже не контролировала, что она говорит султану. Лишь обрывки фраз доносились до её собственного разума — что-то про стойло, унижение и насилие. Язык работал сам по себе, выплёвывая одну колкость за другой, и каждая из них лишь сильнее распаляла Баязеда.

Почему-то Карагёз казалось, что раньше она так не умела, но сейчас решила довериться силе. Если уж та не оставила её и подсказала вариант спасения, других союзников у Карагёз не было. Изувеченное тело — ерунда. Тело всегда смогут восстановить лекари. Поэтому Карагёз не обращала внимания на боль, на кровь — лишь отслеживала накапливание силы вокруг ошейника. Не хватало самой малой капли, ещё одного всплеска.

Но султан замедлился, и тогда она едва разлепила губы и прохрипела:

— Хоть у кобылы, хоть у рабыни было имя до того, как они попали сюда… Какого имени ты так боялся, что выжег мне память? Как меня звали?

Ответ она уже не услышала, с улыбкой встречая лезвие, рассёкшее ей шею от уха до ключицы. Фонтан крови залил блокиратор. Но именно через эту кровь её Тьма смогла дотянуться до Тьмы султана — через конструкт, через его собственную плеть, через всё, что их связывало в этот миг, — и добрать необходимого. Один рывок — и блокиратор раскрылся.

А дальше сознание Карагёз отодвинули на второй план. Будто бы из глубин её тела проявилась другая, тёмная сущность. Она выросла из самой сердцевины её души и взяла управление над тем, что некогда было телом израненной наложницы. Глаза Карагёз, полные боли и ненависти, затянуло кромешной Тьмой.