До рассвета оставалось ещё три-четыре часа, и султан, откинувшись на подушки, переваривал то удовольствие, которым вновь одарила его Амрапали. Тело всё ещё помнило иллюзорные ласки, разум — батальные полотна, в которых он, Баязед, вёл свои армии к победе, а она, его женщина, его богиня, смотрела на него с обожанием и гордостью. Это было упоительно. Лучше, чем охота. Лучше, чем власть. Лучше, чем что бы то ни было.

Отдельной строкой шла ревность сестры. Как ни странно, но она тоже доставляла удовольствие — придавала некий оттенок, остроту. Ранее к наложницам сестра не позволяла себе ревновать, считая это ниже своего достоинства. Что же касалось Амрапали, то здесь даже у привычно спокойной Михримах всколыхнулась Тьма. Сестра не предъявляла претензий открыто, не требовала внимания — предупредила однажды и считала этого достаточным, попусту сотрясать воздух она не любила. Ну да будет с ней. Если их идея реализуется, то и у сестры вскоре появится шанс на относительно нормальную жизнь, ибо, как ни крути, чем больше Михримах будет сосредоточена на собственной семье, тем проще будет жить Баязеду.

Остатки её доброты иногда сильно раздражали султана. Какая, во имя Тьмы, доброта в отношении рабынь, являвшихся по своей сути лишь дичью, ресурсом, необходимым для укрепления империи? Но нет: являясь сильнее по своей сути, Михримах будто нарочно пыталась противопоставить собственные взгляды брату, пытаясь смягчить его особо жёсткие наказания и его решения. Не протестуя открыто, не вступая в конфронтацию — лишь высказывая своё мнение и делая по-своему.

Иногда султану приходилось признавать, что сестра в целом оказывалась права. Но внутренняя Тьма требовала единоличного правления, единоначалия силы и постоянного подтверждения, что султан здесь — он, а не она, и от его решений будет зависеть, кто будет жить, а кто умрёт.

Не будь они близнецами и не чувствуй султан истинных чувств сестры, он бы уже давным-давно уничтожил её как источник угрозы для собственной власти. Но то, что Михримах-султан родилась женщиной, нивелировало все её права на османский престол. Женщины максимум могли быть регентами при малолетних султанах, и то — если умудрялись выжить в мясорубке внутренних игр гарема и прийти к власти.

К тому же Баязед знал и то, что сестра его действительно любит. Их любовь отличалась от общепринятой, но не отменяла самого факта любви. Да и знание больной темы Михримах-султан (её вынужденного бесплодия) удерживало сестру на коротком поводке. Вот уже полвека Баязед вменял сестре выполнить свой долг перед империей ради возможности хотя бы в будущем заиметь собственного ребёнка, пусть и от племянника, тем самым укрепив силу династии на троне.

В конце концов, Михримах-султан была всего лишь женщиной, а предназначение женщины — давать жизнь. Посему Баязед не собирался идти против природы, надеясь в своей изощрённой форме любви даровать Михримах возможность стать матерью, пусть и спустя долгие годы.

В дверь постучали, и вслед за этим вошёл хранитель покоев. Низко поклонившись, он доложил:

— Повелитель, Айше-хатун родила девочку. Михримах-султан, находясь рядом во время родов, нарекла её Сел-султан. По сообщениям очевидцев, Тьма приняла имя.

— Сел? — усмехнулся расслабленно Баязед. — А что, подходит. Сегодня льёт как из ведра, гроза декабрьская. Пусть будет Грозой. Утвердите имя.

Хранитель покоев низко поклонился и, пятясь, покинул своего Повелителя.

Баязед же в отличном расположении духа решил сперва посмотреть, чем занимается его Амрапали. Именно его. После двух столь ярких по накалу страстей и эмоций совместных вечеров султан уже точно знал, что не отпустит эту женщину и не отдаст её никому. И даже если Угаров не отыщет подходящий ему фолиант, Амрапали уже к нему не вернётся. Можно было, конечно, случайно уничтожить русского архимага… но это было бы поводом для развязывания войны. А как показала коронация юного феникса Пожарских, Российская империя оказалась не столь беззубой, какой её считали. За своего архимага она могла прийти мстить быстро и жестоко. Посему дело всё-таки хотелось уладить миром.

Тень султана скользнула по полу, растворилась во тьме и после воплотилась уже возле спящей Амрапали. Грудь той высоко вздымалась во сне, и что отдельно порадовало султана — это то, что рядом с Угаровым его женщина не спала обнажённой. Нет, она всё так же была одета в кимоно, правда, теперь иного цвета, глубокого, тёмно-синего с серебряной вышивкой, скрывавшего все её прелести. Однако же шёлк, благодаря своей текстуре, во тьме позволял видеть все изгибы, все выпуклости, всё то, чем природа щедро одарила невесту богов, и всё то, что султан жаждал вкусить вживую, а не только с помощью иллюзий.

Угаров же спал отдельно. Правда, несмотря на все беседы с султаном, он всё же выставил охранение вокруг Амрапали из собственных химер. Те каким-то образом отреагировали на появление тени, повернув головы во тьму, откуда собиралась проявиться его сущность, и тихо зарычали. Баязеду пришлось направить тень вскользь по стенам, перебросить на потолок и лишь после спустить к желанной женщине.

Тень Баязеда улеглась рядом с Амрапали и принялась нежнейшими, невесомыми касаниями ласкать женщину. Тонкие щупальца тьмы скользили по шёлку, едва касаясь, не нарушая сна, но обещая многое. И султан, лежавший в своих покоях, чувствовал тепло её тела, вдыхал аромат её волос и улыбался в темноту. Эта женщина будет его. И никто, ни князь Угаров, ни собственная сестра, ни даже Тьма не сможет ему помешать.

* * *

Я всё ещё просматривал глазами котят женскую половину Топкапы в поисках Алисы, когда по мыслесвязи один из горгов передал своё беспокойство. Он попросил не открывать глаз, а смотреть их глазами, ибо они чувствовали чужое присутствие, но не могли обнаружить визитёра.

Я переключил внимание и замер.

Взглядом моих верных химер я видел, как поверх Инари улеглась тень. Сперва она была незаметна, лишь продолжение очертаний тени самой Инари, раскинувшейся на постели и сладко спавшей после совместных иллюзий с Баязедом. Но сейчас тень как будто бы уплотнилась, обрела объём, и принялась весьма фривольно ласкать мою спутницу. Инари во сне тяжело дышала, изгибалась и подставляла под ласки собственную грудь, сама же развязала поясок на шёлковом кимоно, давая доступ к своему телу. При этом она крепко спала.

Я всматривался в движение тени и, кажется, догадался, какая родовая особенность была у Баязедов. Как у тенемантов, их ассистентом была отдельно спокойно действующая, хоть и управляемая, тень. Я специально переключился на связь с котёнком, оставшимся следить за султаном с балкона его покоев, и увидел, как Баязед раскинулся на своей постели и с блаженной улыбкой и мечущимися под закрытыми веками зрачками явно получал удовольствие от процесса, выполняемого тенью.

«Ах ты ж, сука, — выругался я про себя. — Вот, оказывается, как ты узнал и про поиск по крови через Каюмову. Хрен же отыщешь такую дрянь. Не будешь же всех направо и налево засвечивать артефактами Светловых или Солнцевых. Тем более что во тьме конструкты тенемантов кратно увеличивали в силе».

Но ничего — небольшой сюрпризец для его тени я и сам мог подготовить. Потому, не открывая глаз, притворяясь всё так же спящим, я, пользуясь взором горгов, накинул на Инари светящееся покрывало из солнечных лучей. Мощность у него была слабенькая, но и этого хватило, чтобы наши покои залило ярким полуденным светом. Короткая вспышка даже мне резанула по глазам, переданная через зрение химер. Тень же и вовсе скукожилась и с недовольством сползла с Инари.

Горги зарычали, отреагировав на двидение тени и тут же двинулись ей вослед. Один из них даже успел ударить лапой по тёмной кляксе, ещё несколько мгновений назад ласкавшей иллюзионистку, и тени пришлось всосаться в тёмный угол, исчезнув.

Одновременно с этим султан вскинулся на своей постели. Я видел это глазами котёнка, всё ещё сидевшего на балконе: Баязед шипел сквозь зубы, призвав пострадавшую от вспышки тень, которая, вернувшись к хозяину, тут же слилась с его собственной.

— Вот сучий… внук! — прошипел султан, но без особой злости, скорее с нотками уважения к достойному сопернику. — Но предусмотрительности тебе не отнять.

Несколько секунд он, замерев, обдумывал что-то, а после превратился в вихрь Тьмы и моментом вылетел, распахнув балконные двери во тьму ураганной ночи.

Я тихо выругался. Котёнок за султаном бы попросту не успел, да и летать не умел.

Передав по связи с остальными котятами приказ следить за появлением вихря Тьмы, я вновь сосредоточился на каналах связи с химерами, пытаясь отыскать след султана.

* * *

Раззадоренный игрой тени, Баязед жаждал продолжения. Если полчаса назад он ещё намеревался расслабиться и насладиться послевкусием от удовольствия, доставленного Амрапали, то сейчас его мужское нутро требовало иного — жаркого, грубого, настоящего. Тень, так и не успевшая насытиться ласками спящей красавицы, была отброшена прочь солнечной вспышкой, и теперь в душе султана клубилась не только неудовлетворённость, но и злость. Дерзкий русский князь, пусть и защищая свою спутницу, но не дал Баязеду воспользоваться тем, что султан считал уже своим.

К сестре соваться после демонстративных прелюбодеяний с гостьей даже не следовало. Та обозначила свою позицию и вряд ли сейчас пошла бы на попятную. Михримах умела ждать, но и характер у неё был, не дай Тьма каждому. Нет, сестра не стала бы вымещать на нём свою обиду, но её молчаливое неодобрение и холодный, оценивающий взгляд испортили бы любое удовольствие.

Оставался ещё целый гарем, который можно было использовать по своему разумению.

«Может навестить кого-то из фавориток либо жён прямо в их покоях и выместить собственное неудовлетворение, не церемонясь и не тратя время на прелюдии? — размышлял султан. — В конце концов, для этого они и существовали».

Но все это были знакомые и потому скучные варианты. Приевшиеся лица, заученные движения, наигранные стоны — каждая из этих женщин давно была изучена им вдоль и поперёк, и ни одна не могла предложить ничего нового.

У Баязеда же была припасена отдельная игрушка, дожидающаяся своего часа. Так почему же именно сейчас и не получить то, для чего и вовсе природой были придуманы женщины? Ещё полдня назад он заявил сестре, что не пойдёт на поводу у собственных желаний, не будет демонстрировать заинтересованность Тенишевой, что позволит ей помучиться в неведении. Но сейчас, под напором взбудораженных эмоций и прерванного стараниями Угарова развлечения, Баязеду нужно было сбросить напряжение. И желательно с кем-нибудь новым, а не с приевшимися и давно известными женщинами.

Потому путь его лежал прямиком к Тенишевой.

Вихрь Тьмы, в который он обратился, вылетел через балконную дверь в бушующую ночь. Ледяной дождь хлестал по крышам, ветер выл, закручивая водяные потоки в спирали, но Баязеду было всё равно. Он скользнул вдоль стены дворца, обогнул гаремное крыло и просочился сквозь неприметную, скрытую от посторонних глаз дверь, ведущую в ту часть султанских покоев, где содержали Карагёз-хатун.

Он возник из тьмы прямо посреди её спальни без предупреждения и подготовительных церемоний. Комната тонула в полумраке: артефактные светильники были притушены, и лишь один светил ярко на низком столике у изголовья. Карагёз-хатун полулежала на низкой тахте, застеленной алым шёлком, укрытая лёгким покрывалом, и читала. Баязед замер на мгновение, разглядывая её. Даже перед сном без женских ухищрений и дорогих одеяний, она была хороша. Тёмные волосы, молодое стройное тело, высокая грудь. Девушка оторвалась от книги и нахмурилась при виде султана. Не так он представлял себе их первую встречу.

* * *

Карагёз-хатун не спалось. Она лежала на низкой тахте, застеленной алым шёлком, укрытая лёгким покрывалом, и перебирала в уме короткий разговор с Михримах-султан, состоявшийся накануне в хамаме. Что-то будоражило её во всём этом разговоре, что-то не давало покоя, и она вновь и вновь прокручивала его в голове, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

Весь тон общения султанши свидетельствовал о том, что она, Карагёз, находится в гареме недавно. Она не была одной из тех наложниц, что годами добивались благосклонности Повелителя, постепенно получая внимание и подарки. Она не инициировалась от воздействия Тьмы Баязеда. Нет, её нашли, словно племенную кобылу, и доставили во дворец для конкретных целей султанской семьи.

Такая роль Карагёз не устраивала. Боль Михримах-султан она понимала, хоть и не разделяла подобных династических многоходовок с использованием родной крови. Однако же история знавала и более отвратительные союзы, на которые османы, несмотря на всю свою повёрнутость и приверженность Тьме, не пошли, предпочитая хотя бы каким-то образом обойти естественные природные запреты.

Однако же верно было и кое-что другое. Прислушиваясь к собственному состоянию в магоподавителях, Карагёз-хатун могла с уверенностью сказать, что Тьма в ней текла ровно. Не вспышками, не скачками, пытаясь выбраться наружу, как это обычно происходило у новоинициировавшихся магов. Она текла ровно, зная своё место и свои возможности. А это означало, что инициация у Карагёз-хатун произошла значительно раньше, заявленных калфой дат. Сейчас девушке просто вешали лапшу на уши, используя инициацию как повод для ношения блокиратора магии и, возможно, пояснения провалов в памяти.

Всё это вырисовывалось в безрадостную картину. Карагёз чем-то опоили, специально отрезали от силы и привезли в качестве инкубатора в Османскую империю. В контексте таких выводов Карагёз-хатун не ждала ничего хорошего от посещения султаном. Через Фатьму-калфу она узнала, что султан Баязед вернулся из заграничной поездки, но не пожелал сегодня же навестить её, и напряглась. Ожидание зачастую было худшей пыткой, особенно когда не знаешь, откуда и когда ждать удара.

Потому Карагёз не спала, читая у артефактного светильника очередной фолиант, принесённый из султанской библиотеки. Трактат касался персидского эпоса и, попросту говоря, являлся сборником древних сказок, где прекрасные пери влюблялись в смертных, а цари сражались с дивами.

На улице, за стенами дворца, бушевала буря, и никакие экранирующие плетения в покоях не могли этого скрыть. Грохот от стены дождя, бьющей по черепице, и далёкие раскаты грома — невозможные, казалось бы, в декабре — проникали даже сюда.

'Кто же я такая, что меня посадили не просто в ошейник, а скрыли за экранами? — размышляла про себя Карагёз-хатун. — Не мог же султан, в конце концов, украсть где-нибудь принцессу правящего рода, чтобы теперь её прятать. Проще было взять её в жёны. Значит ли это, что моё происхождение не подходило для подобных целей? Но тогда не было смысла прятать: за обычную аристократку можно было выплатить виру и выкупить за огромные деньги практически у любой семьи.

Одна теория перекрывала другую, и вместе они делали невозможным её нынешнее положение. Ответ не находился. Карагёз-хатун вновь погрузилась в чтение, там рассказывалось о древних царствах, некогда располагавшихся на территории Персии, о прекрасной женщине, ставшей супругой одного из персидских шахов, в которую влюбился один из царей, прибывших на аудиенцию к шаху. Недолго думая, влюблённый решил выкрасть объект своей любви, помешавшись на собственных чувствах.

Сперва Карагёз-хатун даже фыркнула, прочитав такую глупость. Украсть законную супругу, принёсшую клятвы перед богами, было не просто низко. Это было против любых моральных традиций и законов. Спрашивается: зачем? Ведь даже, судя по разговору с Фатьмой-калфой, в гареме у султана содержались исключительно незамужние нетронутые девицы. Другие сюда попросту не попадали.

«Так-то ты тоже девственна», — к этой мысли её подтолкнула Тьма. Хоть голос её и не был слышен, лишь шелест, тихие поглаживания по голове, будто мать ласкала собственное дитя, но первостихия мотивировала на дальнейшие размышления и поиск разгадки.

«Девственных жён не бывает, — хмыкнула про себя Карагёз-хатун. — Консумация есть обязательный элемент брака. Тогда кто я? Кого нужно прятать, нельзя взять в брак или представить наложницей, но при этом оставить девственной… Сестра кого-нибудь из правителей? Вдова мужа, которого убили на свадебном обряде?»

Последнее предположение было навеяно легендами, которые она сейчас читала, но подходило под общую концепцию.

«Другой вопрос, что вдову кого-нибудь из правителей с лёгкостью можно было взять и в жёны, и в гарем. Если только за ней не стояла некая сила, способная надавать по рогам за подобные действия».

Так и не придя к какому-либо выводу, Карагёз вновь увлеклась чтением.

И в этот момент бледный свет артефактных светильников погас. Из темноты сформировался смерч, постепенно сменивший форму с вихря на вполне мужскую: проявилась белозубая улыбка на жёстком скуластом лице с аккуратно подстриженной бородой. Фигура вполне себе атлетическая — руки знают, что такое сабля, тело знает, что такое тренировки. Если абстрагироваться от того, что этот мужчина, скорее всего, её украл, опоил, лишил памяти о собственном прошлом и заточил в двойное кольцо, отрезая от силы, то в целом выглядел он вполне достойно. Не старый, не лысый, не щербатый, не горбатый и не толстый, размякший от лени и праздности. Однако всего предыдущего это не отменяло.

Султан многообещающе улыбнулся. Глаза его были полностью затоплены Тьмой:

— Карагёз-хатун, я освободился немного раньше. Порадуй же своего Повелителя после трудов праведных.

Судя по плескавшейся в глазах султана Тьме, Карагёз сразу поняла, что адекватного разговора с султаном не выйдет.