На ужин нас пригласили в личные покои султана, но на сей раз компания расширилась. Нас было четверо: Баязед, Михримах-султан, я и Инари. Столы ломились от яств, но теперь они были сервированы несколько иначе: низкие столики расставили полукругом, чтобы каждый мог видеть всех остальных. В центре, на мраморном возвышении, вновь танцевали полуголые девушки, но сегодня их танец был менее откровенным — присутствие султанши явно накладывало определённые ограничения. Вместо эротических движений они исполняли нечто более утончённое, с шарфами и бубнами, и аура страха от них исходила чуть менее плотная, чем на дирижабле вчера.

После танцев нам подали кальяны — медные, с длинными гибкими чубуками, украшенными серебряной насечкой. Дым от кальянов был ароматным, с нотками яблока и мяты, и вскоре вся комната наполнилась лёгкой, пьянящей дымкой. Султан, откинувшись на подушки, выглядел расслабленным, почти благодушным.

— Князь, отыскали ли вы что-нибудь интересное в нашей библиотеке?

Я лишь разочарованно развёл руками:

— Увы, Ваше Султанское Величество. Оказалось, что познания моей семьи в химерологии несколько превосходят те источники, что мне были предоставлены. Впрочем, я ни в коем случае не умаляю достоинств вашего книгохранилища, просто наши предки, судя по всему, шли несколько иным путём в своих исследованиях.

Баязед выслушал мой ответ с лёгкой, понимающей усмешкой и повернулся к Инари:

— А что же вы, госпожа Амрапали? Понравилась ли вам наша подборка трактатов?

Инари благосклонно кивнула, её ладони сложились в жесте призантельности лодочкой.

— Знания всегда были для меня лучшим подарком, Повелитель. И если князь позволит… — кицунэ бросила на меня короткий, вопросительный взгляд, — … я бы хотела отблагодарить вас за столь щедрый дар.

У Баязеда загорелись глаза. Тьма в его зрачках полыхнула, и от него крышесносным потоком хлынуло обожание в сторону Инари — такое плотное, почти осязаемое, что кицунэ едва ли не покрылась золотистой пыльцой и зажмурилась от удовольствия, точно кошка, дорвавшаяся до сметаны. Лишать её подпитки сейчас, в в тылу врага, было бы глупо. Поэтому я кивнул.

Пока Инари благодарила Баязеда в своей собственной манере — вновь прикоснувшись к его ладони и подарив ему очередную иллюзию, — мне пришлось развлекать Михримах-султан. Та сидела напротив, и её глаза сузились при взгляде на довольное, почти блаженное выражение лица брата. От султана ощутимо пахнуло мускусом и возбуждением. Запах был настолько густым, что перебивал даже аромат кальянного дыма.

И тут у меня в мозгу наконец сложился пазл.

Когда мы сидели в библиотеке, я отметил, что от Михримах пахнет братом. Запах смешивался, переплетался, и поначалу я списал это на то, что близнецы имеют схожую ауру, схожую силу и, как следствие, схожий запах. Но теперь, на ужине, наблюдая за ними обоими, я понял, что это был немного не тот запах. Это был запах недавнего соития, что обычно витал в спальне после жарко проведённой ночи. Горг внутри меня довольно оскалился голосом Войда: «Так самец обычно метит свою самку».

Конечно, Юмэ Кагеро в своё время рассказывала мне о том, как в Японии ведутся дела по кровосмешению в попытке вывести самых сильных магов. Японские императоры, имея обширные гаремы, всё равно выводили наиболее одарённых наследников через близкородственные связи, а потом таскали младенцев к источнику жизни для закрепления результата. Но то, что и османы занимаются подобным при наличии у них огромных гаремов, было для меня в новинку.

С другой стороны — какой у Михримах был выбор? В гареме, где обитают исключительно евнухи, а султан является единственным мужчиной, способным к ней прикоснуться, круг потенциальных партнёров сужался до одного-единственного человека. Пятьдесят с лишним лет на целибате для женщины, чья Тьма требовала регулярных соитий, видимо, было выше её сил.

Оправдывать подобную связь я не мог: это было противоестественно. Но если смотреть в контексте того, что Тьма стирает моральные нормы и мутит разум своим носителям, то связь брата и сестры становилась почти закономерной.

Михримах-султан, поймав мой взгляд, очень старалась не коситься в сторону брата. Она скрыла все эмоции за маской вежливости и переключила своё внимание на меня, заговорив светским тоном, словно и не занимался на другом конце стола её брат всякими непотребствами:

— Знаете, князь, после нашего с вами разговора в читальне и вашей просьбы отыскать какие-нибудь упоминания о всеобщих мировых катаклизмах как основе для легенд, я озадачила нашего библиотекаря. И он кое-что нашёл.

— Вот как? — я подался вперёд, благодарный за возможность отвлечься.

— Оказывается, и у нас есть аналог скандинавской Долгой Ночи. Правда, назывался он Гнев Богов, но факт остаётся фактом: было такое, и считалось, что наши древние предки уходили под землю спасаться от напасти. Существует даже вещественное подтверждение данной теории, дошедшее до наших дней. Обнаружен подземный комплекс примерно на двадцать тысяч человек. Подземный город в миниатюре — с водохранилищами, мастерскими, домами, теплицами-пещерами и всем необходимым для жизни. Сперва считалось, что это оплот неизвестного архимага земли, но когда мудрецы сняли отпечатки магии, то теория была опровергнута. Строился подземный город усилиями многих магов. Так, в общем-то, и была подтверждена теория эпоса о Гневе Богов.

Я про себя подумал, что оказывается, далеко не одни скандинавы пытались спастись. И, судя по всему, люди действительно как тараканы — пытаются выжить в любой ситуации. Выходило, что у османов тоже была своя колыбель, где их предки смогли выжить, если после этого остался не только город, но ещё и соответствующий эпос.

— Госпожа, не сочтите за наглость, но я бы попросил у вас разрешения съездить на экскурсию в это невероятное сооружение. Всегда интересовался древними руинами.

— Не вижу в этой просьбе ничего крамольного. Думаю, брат не откажет вам в этой просьбе, — султанша пригубила щербет из кубка и вновь чуть скосила взгляд на султана, который открыл глаза, но не спешил отпускать руку Инари.

На сей раз на трапезе мы продержались до трёх ночи. Повелитель Тьмы, окрылённый иллюзией Инари, пребывал в превосходном расположении духа и не спешил нас отпускать, но всё же, сославшись на усталость и необходимость поспать, чтобы вновь с утра начать работу в библиотеке, мы распрощались с Баязедом и Михримах и отправились к себе.

По пути в гостевые покои Инари чуть заметно покачивалась, но не от усталости, а от переполнявшей её силы. Султан, сам того не зная, подал ей сегодня поистине царский ужин. Я же думал о том, как там мои котята-разведчики, и надеялся, что к утру у меня будут первые новости об Алисе.

* * *

Михримах-султан возвращалась к себе в покои глубокой ночью, когда дворец Топкапы затихал, погружённый в тревожный, прерывистый сон. За стенами дворца по-прежнему бушевал декабрьский шторм, и даже толстые каменные стены не могли полностью заглушить его ярость. В коридорах гуляли сквозняки, заставляя слуг кутаться в шали и прибавлять шаг, чтобы согреться.

Султанша шла бесшумно по холодному мрамору, не нуждаясь в тёплой шали, ведь её грело бушевавшее в душе раздражение. Мысли её были в султанских покоях, где её брат всё ещё пребывал в объятиях иллюзии, подаренной загадочной Амрапали.

Внезапно до её слуха донёсся крик.

«Неужто охота?» — мелькнула и исчезла мысль, ведь в голосе, не было боли или ужаса. На сей раз по коридорам дворца гуляло эхо высокого женского крика, полного муки и напряжения. За ним последовал ещё один, и ещё, и Михримах, привыкшая всегда знать, что происходит во дворце, свернула в гаремное крыло. Её охрана бесшумно следовала за ней на расстоянии.

У дверей одной из дальних комнат толпились служанки. Их лица, освещённые светом артефактных ламп, были напряжены; одни суетились с тазами горячей воды и стопками чистого белья, другие тревожно перешёптывались. При появлении султанши все разом замолчали и склонились в поклонах, расступаясь перед ней. Пожилая, убелённая сединами лекарка с засученными по локоть рукавами обернулась и, узнав Михримах, поспешно поклонилась:

— Михримах-султан… Айше-хатун, рожает. По всем признакам тенемант будет. Проконтролируете возможный выплеск? Мы уже за валиде отправили, но, похоже, что не дождёмся. Дитя уж выходит.

Михримах, не говоря ни слова, кивнула и встала чуть в стороне от лекарки.

В комнате было душно и жарко. Жаровни пылали в полную силу, и воздух был пропитан запахом пота, крови и травяных настоев. На низком ложе, в груде подушек, полулежала Айше-хатун с искажённым от боли лицом. Её волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, глаза были зажмурены, а из груди вырывались хриплые, надсадные стоны. Айше-хатун была одной из многих наложниц, невысокого ранга, с магией воды пятого ранга, не блиставшая ни экзотической красотой, ни особыми талантами. Брат лишь единожды зажал девушку в коридоре и отымел без прелюдий, спуская пар, но этого хватило, чтобы девица понесла. Михримах смутно помнила её: тихая, незаметная, никогда не участвовала в интригах и не привлекала к себе внимания.

Султанша встала у стены, в тени, и принялась наблюдать. Лекарка, умелыми руками помогавшая младенцу появиться на свет, что-то негромко приговаривала, а две её помощницы держали Айше за плечи, не давая ей метаться по ложу.

Прошло ещё полчаса, прежде чем комнату наполнил новый крик, на сей раз пронзительный младенческий. Лекарка выпрямилась, держа в окровавленных руках крошечное тельце, и принялась обтирать его чистой тканью. Младенец зашёлся плачем, и в этом плаче Михримах услышала упрямую жизнь, не желающую сдаваться вопреки всем бурям и невзгодам. Всплеск магии Тьмы был, но незначительный. Поглотить его вышло инстинктивно.

— Девочка, — объявила лекарка, и в её голосе прозвучала едва заметная нотка разочарования. Мальчик ценился выше, но и девочка с кровью Баязедов была ценным приобретением.

Младенца приложили к груди матери, и та, ещё не оправившаяся от мук, прижала его к себе с той отчаянной, беззаветной нежностью, на какую способны только родившие женщины. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом, и она шептала что-то, глядя на крошечное личико.

Лекарка обратилась к султанше с почтительным поклоном:

— Как назовут новую султаншу из династии Баязедов?

Михримах на мгновение задумалась, глядя на младенца. За окном в этот самый миг особенно сильно ударил ветер, и раскат грома прокатился над Босфором, заставив задребезжать стёкла в окнах. Ледяной дождь застучал по карнизам с удвоенной силой.

Айше-хатун подняла на султаншу глаза, полные страха. Это знакомый до боли страх, Михримах видела в глазах многих наложниц: а вдруг султанша отберёт ребёнка? Вдруг решит воспитать сама? Вдруг девочка никогда не узнает родной матери? Михримах молча подошла к ложу и протянула руки. Хатун отдала дитя безропотно. Лишь град слёз усилился, выдавая внутреннее напряжение матери. На мгновение султанша замерла, глядя на сморщенное, красное личико. Младенец приоткрыл ротик и издал тихий, недовольный писк.

— Я нарекаю тебя Сел-султан, — произнесла она и поцеловала ребёнка в лоб. Голос её прозвучал отстранённо, словно она сама вслушивалась в это имя. — В честь грозы, бушевавшей при твоём рождении. Пусть Тьма будет мне свидетелем.

Тело младенца на секунду окутало теневым пологом. Родовая магия приняла имя маленькой султанши.

Лекарка склонила голову, а султанша осторожно вернула девочку матери.

— Расти госпожу достойно, — коротко бросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из покоев.

Она шла не разбирая дороги по коридорам, и шаги её эхом разносились под сводами. На душе было погано. Тошно, мерзко, гадко — все эти слова не передавали и сотой доли того, что она чувствовала. Чужая женщина, одна из десятков наложниц её брата, после единственного соития родила ему дочь. А она, Михримах, единственная, кто был с ним по-настоящему близок, кто понимал его, кто делил с ним ложе и Тьму, — она никогда не сможет подарить ему наследника. Никогда не почувствует, как в ней растёт новая жизнь. Никогда не прижмёт к груди собственное дитя. Тьма внутри неё глухо ворочалась, отзываясь на эту боль, и Михримах стиснула зубы, заставляя себя идти дальше.

Пока её тень не отозвалась впервые за долгое время.

Голос был тихим, едва слышным — не голос даже, а шёпот:

— Слева. Чёрный комок. Подними.

Михримах остановилась как вкопанная. В коридоре было пусто и тихо, лишь ветер выл за окнами. Она повернула голову и разглядела в углу, у основания мраморной колонны, чёрный дрожащий комок. Подошла ближе и опустилась на корточки.

Это был котёнок. Крошечный, мокрый насквозь, дрожащий от холода — непонятно, как он вообще оказался в этом крыле дворца, куда не допускали ни животных, ни посторонних. Шёрстка его, чёрная как смоль, слиплась сосульками, и он казался не живым существом, а сгустком тьмы, каким-то чудом обретшим форму. Михримах протянула руку, ожидая, что котёнок зашипит или бросится наутёк, как делали все обычные животные в её присутствии. Аура султанши, пропитанная Тьмой, отпугивала их безотказно.

Но котёнок не сбежал. Вместо этого он поднял на неё непропорционально огромные для такой крохи глаза малахитового цвета и ткнулся мокрым холодным носом в её ладонь. Михримах осторожно подхватила котёнка на руки и прижала к груди, впервые пожалев, что не прихватила с собой шаль. Стоило ей погладить котёнка, как тот заурчал, на удивление громко для такого заморыша. В этом урчании было столько жизни, столько благодарности, что у султанши невольно дрогнули губы.

— Везёт мне сегодня на детей… Что ж… Назову тебя Бурку, в честь бури, — прошептала она, и впервые за эту ночь на её лице появилась настоящая улыбка, а не натянутая лицемерная маска. Котёнок, словно соглашаясь, ткнулся головой в подбородок и заурчал ещё громче.

Михримах двинулась дальше по коридору, прижимая к себе нежданный подарок судьбы. В душе всё ещё было погано, но теперь это чувство пытался заглушить урчанием маленький чёрный комок, пригревшийся у неё на груди.

* * *

Покои, выделенные нам с Инари, были обставлены с типично османской роскошью: низкие тахты с грудой шёлковых подушек, ковры ручной работы, устилавшие пол в три слоя, артефактные светильники под потолком, источавшие приглушённый, янтарный свет. Но за всей этой роскошью я не забывал о том, где нахожусь. Дворец Топкапы был не просто резиденцией султана — это была крепость, напичканная магическими ловушками, потайными ходами и соглядатаями.

С учетом не менее бурного контакта Инари с султаном, я решил выставить в этот раз собственную охрану.

Горги заняли позиции по периметру спальни, сливаясь с тенями так, что даже маг не сразу заметил бы их присутствие. Но большая часть моей маленькой армии расположилась вокруг Инари. На дирижабле деться ей было особо некуда, а во дворце Топкапы каждая стена вполне могла оказаться выходом во внутренние коридоры. А уж после повторного сеанса удовольствий с султаном у того и вовсе могло сорвать все стопоры насчет предмета своего обожания.

Подсмотреть, что же такое ему на сей раз скормила иллюзионистка, не вышло: я беседовал с Михримах-султан. Поэтому пока Инари, натурально как кот, обожравшийся сметаны, легла переваривать полученную от Баязеда благодать, я принялся по очереди выходить на связь со своими котятами и просматривать внутреннюю жизнь дворца.

По большей части меня интересовало не подслушивание за султаном, а женская половина, где почти наверняка была спрятана Алиса. Нельзя было исключать и вариант, что султан держал её где-то вблизи от своих покоев. На этот случай одного котёнка я всё-таки отправил подежурить в султанском крыле. Остальные же бродили по женской половине Топкапы.

Ориентироваться на запах Алисы не было абсолютно никакой возможности: османы любили благовония и жгли их в курительницах без меры. Если смотреть на вкус русского человека, то нельзя было сказать, что они пытались маскировать запах немытых тел. Хамамы османы тоже весьма и весьма уважали, как русские баню. Но аромат сандала, амбры и мускуса стоял такой густой, что перебивал всё.

Поэтому котятам приходилось забиваться в самые тёмные углы, если они видели стражу, и перебегать по коридорам в поисках покоев знатных и просто приближённых к телу султана наложниц. Очень скоро удалось выявить систему. На нижних этажах жили евнухи и служанки. На втором уровне располагались комнаты наложниц, уже отмеченных вниманием султана. На третьем этаже жили фаворитки, имевшие детей и свои обособленные покои, иногда даже с отдельными спусками в сад и собственными фонтанчиками, беседками и прочим. Покои султана располагались на четвёртом этаже, с видом на Босфор. При этом со своего балкончика он мог лицезреть балкончики всех ближайших фавориток, ибо, как выяснилось, дворец был построен в форме полумесяца, а султан находился в его центральной части.

Мне даже стало интересно, а где же в этой структуре располагаются покои Михримах-султан.

Когда мы покинули трапезу, она всё ещё оставалась в покоях Повелителя Тьмы, видимо, делясь впечатлениями о нашем совместном посещении библиотеки. Семейные эротические этюды были маловероятны, ибо уж очень довольным после иллюзии Инари выглядел Баязед. А любая женщина — ревнивица по своей натуре, и, видя, как только что её партнёр сходил на сторону, пусть и иллюзорно, вряд ли бы согласилась тут же разделить с ним ложе. Хотя кто их знает, этих тенемантов, у тех в голове давно все нормы нормальности пали прахом.

Очень скоро один из котят обнаружил Михримах-султан, идущую по женской половине дворца. Двое бронированных янычар, с ног до головы замотанных в чёрные одеяния, следовали на расстоянии от неё. Михримах имела ранг архимага Тьмы, и я вообще слабо представлял, для чего ей нужна была охрана в лице янычар, но, видимо, демонстрация статуса необходима была даже в пределах гарема.

На том же этаже, по информации от котёнка, рожала одна из наложниц, потому неудивительно, что султанша отреагировала на крики и последовала в чужие покои уточнить, что происходит. Котёнок проследовал за ней на расстоянии и умудрился повторно пробраться в покои, где собрались служанки и лекарки.

Глазами котёнка я увидел больше, чем предполагал. И речь шла не о родах, а об эмоциях султанши, на некоторое время скинувшей маску.

На весь процесс она смотрела с такой тоской, что невольно понималось: Михримах-султан давно созрела для материнства, но усилиями местных магов-лекарей не могла себе позволить такой роскоши. Собственное положение вечной невесты не отменяло белой зависти у самой султанши.

Следуя местным традициям, после рождения ребёнка Михримах-султан подали на руки кричащий и ворочающийся свёрток с младенцем с просьбой наречь имя малышки.

К чести Михримах, она успела нацепить на лицо вновь фарфоровую маску достоинства и безразличия, дав девочке имя, но отдавала ребёнка она явно с трудом.

Отвернувшись, она покинула покои, и я приказал котёнку следовать за ней, а ещё лучше — встретиться султанше по дороге. Пусть с моей стороны такое внедрение выглядело слегка по-скотски, но я был на территории врага, а любой враг, потерявший голову от эмоций, мог стать хорошим источником информации.

Именно поэтому в руки султанши шагнул холодный, дрожащий, мокрый комок шерсти с малахитовыми глазами, доверчиво взирающий на тенемантку и даже ткнувшийся ей в подбородок. Я видел эту сцену глазами котёнка: огромные, непропорционально большие для такой крохи глаза Михримах, её растерянное, почти детское выражение лица, то, как она прижала малыша к своей груди. И то, как впервые за эту ночь на её губах появилась настоящая улыбка.

«Неплохой результат для начала, — подумал я, прекращая связь с котёнком и оставляя его на попечении султанши. — Теперь у меня есть свой агент в её покоях, а у неё — котёнок, который будет исправно докладывать мне обо всём, что происходит в этом крыле дворца».