Бальный зал встретил меня тишиной и полумраком: высокие стрельчатые окна были задёрнуты тяжёлыми бархатными портьерами, и лишь несколько артефактных светильников под потолком источали приглушённый, янтарный свет. Паркет, который я так любовно восстанавливал перед свадьбой, был тёмным и зеркально-гладким, и мои шаги гулко отдавались под сводами. Пахло старым деревом, воском и, кажется, лавандой, которую здесь рассыпали от моли.

Я сел прямо посреди зала, скрестив ноги. Тишина накрыла меня, словно купол. Здесь, в этом пустом зале, я мог наконец-то остановиться и перевести дух.

Закрыв глаза, я воспроизвёл магией иллюзий тихую песню, что в воспоминаниях являлась мне смутным, ускользающим эхом. Кажется, это была колыбельная, которую мама пела, склоняясь над моей кроваткой. Мелодия была простой, почти примитивной: несколько нот, повторяющихся снова и снова, но в этом повторении таился какой-то древний, успокаивающий ритм. Я позволил музыке заполнить зал, и она потекла, обволакивая меня словно тёплая вода.

Звуки заставили мои мысли течь медленнее. Организм, всё ещё напряжённый после Стамбула, после бойни в Топкапы, после бесконечных совещаний и дипломатических игр, начал понемногу расслабляться. Плечи, которые я, кажется, не опускал уже несколько суток, сами собой ушли вниз. Дыхание выровнялось. Я постепенно входил в медитативное состояние, в котором мысли не мечутся, как испуганные птицы, а текут плавно, одна за другой, позволяя разглядеть каждую.

Мне нужно было о многом подумать и со многим разобраться.

Чем дальше, тем сильнее раскручивался маховик вовлекаемых в противостояние сил. Если раньше основными соперниками в этом мире были Махашуньята — она же Пустота — и Тадж со своими творениями, то сейчас моими стараниями к лагерю людей против лагеря Таджа примкнули бывшие богини, духи и перерожденцы из других миров. Такое сосредоточение сил свидетельствовало лишь об одном, что противоборствующий лагерь тоже не сидел сложа руки и наращивал мощь. Этому миру предстояла битва, подобной которой ещё в нём не было.

Страшно ли было?

Как ни странно, но нет. Мысль о том, что мы можем погибнуть, не вызывала паники, лишь холодное, спокойное приятие. С учётом места, где мы переродились, это означало, что где-то спустя тысячелетия мы всё равно родимся вновь и будем по факту бороться всё с той же проблемой. Но ещё неизвестно, с какими воспоминаниями и силами мы переродимся. Эта мысль не утешала, она просто была. Как данность.

Но даже такие размышления постепенно привели меня к более тревожному выводу: я перестаю себя чувствовать человеком. Я стал воспринимать себя неким инструментом, некой концентрированной каплей Хаоса, которая взболтала привычный мир и стала катализатором для ускорения всех процессов. Возможно, не появись и не переродись я здесь, Тадж ещё бы веками копил силы и ничего не делал. Но я, словно камешек на вершине горы, спровоцировал лавину и сейчас пытался успеть хоть как-то перенаправить её в сторону от людей.

Решая столь глобальные вопросы, пытаясь сыграть в шахматную партию со временем, я всё ещё оставался человеком. И хотел им оставаться. А люди? Люди любили, ненавидели, дружили, помогали. Люди имели собственные малые проблемы не вселенского масштаба, а те, из которых и состоит обычная жизнь: семья, дом, работа, дети. На мне было завязано очень много по части будущего сопротивления Таджу. Но превращаться в бездушный инструмент я не хотел.

Нужно было для себя чётко провести границу между метаниями по международным командировкам и попыткам собрать лагерь сопротивления — и постройкой оплотов для сохранения человечества. Между долгом перед миром — и долгом перед семьёй. Нужно было не забывать о самой обычной человеческой жизни.

Но как? Как всё успеть? Как не потерять себя и не стать кем-то вроде Таджа, прощая себе всё во имя человечества, оправдывая любые средства благой целью? Где та черта, за которой ты перестаёшь быть человеком и становишься функцией?

Музыка, лившаяся из моей памяти, всё так же обволакивала зал. Я сидел посреди пустого паркета, и мысли мои текли медленно и тягуче, словно река перед ледоставом. Ответов пока не было. Но было понимание: если я не задам себе эти вопросы сейчас, потом может быть поздно.

* * *

Империя Сашари

Трайордан Эсфес, он же Трайодасан, Тринадцатый маг крови, удостоившийся Возвышения, поднялся на крышу Башни Обители Великой Матери Крови и уселся у самого основания накопителя, ставшего ковчегом его рода.

С вершины Башни открывался вид на ледяные пики Каролийского хребта, среди которых завывал ветер, словно подслушав настроение Трайодасана. Накопитель, у которого он сидел, представлял собой исполинский кристалл, заключённый в оплётку из адамантиевых лоз — живого металла, пульсировавшего в такт сердцебиению главы рода Эсфес. Лозы эти мерно вздымались и опадали, словно дышали, и от них исходило живое и успокаивающее тепло.

— Ты сюда уже месяц как на работу ходишь, — проворчал ковчег. Голос его звучал не извне, а прямо в сознании Трайордана с лёгкой ноткой старческого брюзжания. — Ко мне скоро все три твои жены придут претензии предъявлять.

— Не придут, — спокойно ответил Трай, устраиваясь поудобнее и приваливаясь спиной к тёплым адамантиевым лозам. — Они знают, чем я занят. И мешать не станут.

— Ну бесполезное же занятие… — не унимался ковчег. — Если он у Пустоты в кармане, ты туда не пробьёшься. Ты, конечно, крут и всё такое, тоже статус в местном серпентарии имеешь, но не пробьёшься…

— Должен. — В голосе Трая не было ни тени сомнения. — И я туда не телом буду пробиваться.

— А чем?

— Разумом. Духом. Называй как хочешь. Мы оба имеем контакт с ноосферой, а это, по сути, поток информации. Как говорила Стеша, выход в мировую сеть имеем. Вот я и пытаюсь его отыскать и поговорить хотя бы. Может, подсказать что-то.

— Ты вероятность такого контакта представляешь, с учётом количества живых душ во Вселенной? — ковчег, казалось, обречённо вздохнул.

— Плевать. Всё равно буду пытаться. Я не могу ничего не делать. Даже Юрдан и тот смог подобрать момент и полторы минуты пообщался с братом.

— Там условия другие были: там тело было свободно, магнит души сработал с целью уничтожения дубликата. А ты вообще не пойми что пытаешься сделать…

— Я просто пытаюсь услышать сына. — Трай прикрыл глаза. — Закрывай меня ото всех. Будем слушать.

Ковчег подчинился. Адамантиевые лозы медленно и плавно пришли в движение, словно щупальца древнего моллюска. Они обвили Трайордана, укрывая его от любых внешних раздражителей: свет померк, звуки стихли, даже дыхание ветра на вершине башни перестало ощущаться. Внутри кокона воцарилась абсолютная, звенящая тишина, в которой можно услышать биение собственного сердца.

Трай выровнял дыхание, замедлил сердцебиение и ушёл в глубокую медитацию. Он отпустил мысли, позволил им течь свободно, и сознание его потянулось сквозь ковчег — сквозь частицу собственной души, вплавленную в этот артефакт, сквозь магию крови, сквозь первостихию рода, — в бескрайний океан информации, что в их мире звалась ноосферой.

Сперва лёгким, стремительным прикосновением, словно укол иглы, откликнулось сознание младшей дочери Райяны. Трай увидел её: она спарринговала вместе с Агафьей, скрываясь в тенях, и её клинки мелькали с той особой, текучей грацией, которую он сам в ней воспитал. Он не стал задерживаться, лишь отметил, что дочь жива и в порядке, и потянулся дальше.

Вторая дочь Рейна обучалась в этот момент лекарскому делу у матери и у дедушки в другом мире. Её сознание было сосредоточенным, спокойным, погружённым в тонкие материи исцеления. И это прикосновение он отпустил, не мешая и не создавая помех в обучении.

Юрдан ощущался ярче остальных, он пылал праведным гневом, отчитывая стоящий перед ним совет старейшин пустынников и паладинов Ордена. Сын потрясал бумагами с имперским гербом и отчитывал собравшихся за что-то, и в его голосе звенела сталь. Все три касания были привычными, отработанными и давались без труда, дублируясь через кровную связь.

Но нужен был четвёртый. Собрав все свои внутренние силы, Трай отправил через ковчег зов во Вселенную, где в бескрайних просторах потерялась ещё одна часть его семьи. Ещё один отпечаток в ноосфере.

Трай слушал тишину мучительно долго, лишь безликий и равнодушный гул информационных потоков был ему ответом. Но он продолжал раз за разом отправлять зов, надеясь получить отклик.

И, как ни странно, впервые он услышал эхо. Тихое, почти незаметное, словно шёпот, затерявшийся между пиками Каролийского хребта. Сперва Трай даже не поверил, что это действительно ответ. Пришлось перепроверять сперва всех детей, одного за другим, чтобы убедиться, что отклик идёт не от них. А после, вновь сосредоточившись, он отправил повторный зов — и снова услышал эхо.

Ощущение было такое, будто между отцом и сыном поместили огромную толщу скалы, и лишь тихий перестук выдавал, что кто-то за ней есть. Хотелось рвать и метать. Хотелось с боем прорываться сквозь эту скалу, разнести её в клочья и докричаться до сына. Но вместо этого Трай, напротив, успокоил себя и прислушался.

До него долетали отголоски, обрывки мыслей. Про предназначение. Про инструмент. Про игры Вселенной. Про цель и средства. Про необходимость не потерять себя, не превратиться из человека в функцию. Про отсутствие страха и готовность жертвовать собой. Были и опасения стать кем-то похожим на Таджа, ведь возложенная на себя великая миссия могла исказить всё разумное и человеческое внутри.

Даже этих обрывков хватило, чтобы тема болезненно отозвалась в самом Трае. Ведь он сам прошёл через подобное. Сам пожертвовал собой не раз, сам не боялся смерти. Он знал эти мысли. Он жил ими.

И тогда Трай решился дать совет, которому всегда следовал сам и которому в Обители Крови учили с самого начала. Эхо то удалялось, то приближалось, замирая в зыбком равновесии информационного шума. Пришлось притянуть к себе силу крови, адамантия и Рассвета, чтобы его слова услышали в полном объёме, не эхо и не обрывки…

«Помни про людей, которые вокруг тебя и рядом с тобой. Которые в тебя верят и идут за тобой, несмотря ни на что. Как только ты перестанешь видеть лица людей, а станешь видеть их безликой общностью, — ты потеряешь человечность. Потеряешь то, что даёт силу бороться, защищать и восставать из пепла. Говорят, смерть одного — это трагедия, смерть миллионов — статистика. Но смерть миллионов допускают именно тогда, когда где-то кто-то закрыл глаза на трагедию одного. Никто не сможет вместо тебя удержать этот баланс. Вселенной удобно считать нас безликими и бездушными послушными инструментами. Вселенная привычно воспринимала нас не заслуживающими внимания песчинками. Но инструмент всегда имеет предназначение, а песчинка всегда может встать колом в шестернях любого механизма и застопорить всё, изменив разом расклад. Не позволяй кому-то свыше диктовать тебе, что ты должен делать. Ответственность нести тебе — и только тебе. Ты и есть единственное мерило собственной жизни. Я верю в тебя, сын».

Трай очень надеялся, что хотя бы отголоски его мыслей достигнут Юрия. Ведь если услышал Трайодасан, то канал должен был работать в обе стороны. Удержание его выжало все соки, но Трай ни о чём не жалел. Пусть хотя бы так, но он постарался помочь сыну.

Адамантиевые лозы медленно и неохотно разошлись в стороны, словно не желая отпускать хозяина. Трай вышел из кокона, пошатываясь, словно старик, едва передвигая ноги, и тут же услышал ворчание ковчега:

— Сильны вы, батенька… Накопитель Обители высосали в ноль, и если бы не Рассвет, я бы хрен удержал вам канал… Вы покороче репликами переговариваться не могли?

Но сил у Трая отвечать не было. Пробормотав «спасибо», он опустился прямо на каменный пол и привалился спиной к остову накопителя. Закрыв глаза, император Сашари раскрылся Рассвету, что струился с небес и пронизывал всё сущее, пытаясь восполнить дефицит энергии. Золотисто-розовое сияние мягко окутало его, и дыхание Творца техно-магической фракции постепенно выровнялось. Он провалился в сон, но впервые за месяц на губах его застыла слабая, почти незаметная улыбка.

* * *

Сперва мне казалось, что я слышу кого-то из своих подселенцев. После — что это был ответ Вселенной на мои вопросы. Но уж когда я вник в суть передаваемого мне сообщения или совета, то причастность Вселенной явно оказалась под вопросом. В конце концов, не будет же она сама себя дискредитировать и переформатировать меня из удобного инструмента на самостоятельного игрока. А финальная фраза расставила все на свои места: с наибольшей вероятностью меня каким-то немыслимым образом услышал отец из моей прошлой жизни. Как бы то ни было, совет он давал дельный, очень чётко перекликающийся с моими собственными мыслями: идти своей дорогой, даже если она разнится с замыслом Вселенной. А не потерять себя по пути мне могут помочь только люди близкие и не очень.

В совете звучала ещё одна очень честная и не очень удобная фраза: никто и никогда не скажет, как правильно, ведь правильно будет иметь исключительно субъективную точку зрения. Мне же нужно было нести ответственность за свои решения. Поэтому я и только я был мерилом собственных действий. А ещё накатило воспоминание, в котором женский голос, явно не принадлежавший матери, но чья обладательница гладила меня по голове в детстве, тихо вёл со мной беседу:

— Знаешь, что я тебе могу сказать, Юра, прожив три свои жизни? В любой из них мне было и больно, и радостно. Я любила и была любима. Чувства всегда идут об руку. Но уж чего точно не было и чем я наверняка горжусь, что ни за одну из своих жизней мне не было стыдно и не осталось сожалений за свои решения и поступки. Поэтому нужно учиться жить так, чтобы не прятаться от жизни, испытывая весь спектр даримых ею чувств и эмоций, но при этом не испытывать стыда и сожалений за собственные решения.

Как ни странно, после посещения Варсуса, его ледяной твердыни, воспоминания из прошлой жизни возвращались без сопровождения боли. Да, они проносились краткими вспышками, возможно, были лишены многих подробностей, но воспринимались легче. Будто моя собственная память наконец-то начала со мной сотрудничать, а не сопротивляться, и пробиваться навстречу мне сквозь блоки. Как бы то ни было, даже из тех отголосков воспоминаний, из тех обрывков информации, которые я собирал о своей прошлой жизни, я не мог понять одного: как при таком воспитании и вроде бы адекватном окружении я мог превратиться в прошлом в некоего маньяка и урода, которого после смерти отправили на перевоспитание в этот мир? Вот уж загадка всех загадок.

Но следуя указаниям женского голоса, видимо, тоже приходящегося мне некой роднёй, я решил не ломать голову над этим. Хоть я и не помню своей прошлой жизни, в этой мне пока стыдиться и сожалеть было не о чем. А чтобы так продолжалось и дальше, мне придётся, как канатоходцу над пропастью в грозу, пройтись по тросу, натянутому между интересами личными и мировыми, и удержать баланс, оставаясь человеком и не примеряя на себя корону небожителя.

В практическом же отношении это означало, что между попытками очертя голову спасать этот бренный мир не стоило забывать и о самых близких и родных мне людях, и об обещаниях им данных, которые следовало выполнять. Ещё в канву размышлений мне внезапно вспомнилась фраза, брошенная на тот момент уже Андреем Алексеевичем в качестве императора во время видения, подаренного мне Хаосом: «Да что ты знаешь о любви? Свою ты просрал, не успев спасти, и сейчас корчишь из себя героя».

Чего-чего, а этого я точно не хотел. Понятно, что пятнадцать лет по местным меркам, оставшиеся до Долгой ночи, не такой уж большой срок. И в то же время, если бояться жить в преддверии катаклизма, способного уничтожить мир, то, по сути, внутренне мы умрём раньше от страха, чем от самого катаклизма. Нужно любить, жить, дружить, спасать, воевать, ругаться, ссориться, мириться — и всё это ради того, чтобы было ради кого сражаться, чтобы не превратиться в безликих статистов, потерявших в жизни любые цели, кроме одной — выжить в предстоящей мясорубке.

Потому, выходя из бального зала поместья Берсеньевых где-то в шесть часов утра, когда за окнами ещё царила декабрьская ночь, сонные слуги бродили по особняку, отправляясь готовить завтрак, протапливать печи, готовить дом к новому дню, я в голове постепенно выстраивал логику поведения вместе с последовательностью действий. Одной из них был разговор с бабушкой, которой явно одной из первых следовало рассказать о всём произошедшем в Скандинавии. В городской особняк я уходил порталом, стараясь никого не потревожить. Уходил по привычке в бабушкину лабораторию, чтобы никого не смущать своими способностями.

Мне кажется, я недооценил стремление Кхимару и княгини разобраться с природой изменённых. Ибо, появившись в лаборатории, тут же лицезрел картину, достойную, в общем-то, неплохого фильма ужасов. На операционном столе был прикреплён ремнями Демир. А вокруг него со стёклами, пинцетами, скальпелями и зажимами кружили, словно вороны, бабушка и Кхимару. При этом у противоположной стены располагался стол с множеством образцов кожи и тканей. Демир выглядел словно кочан капусты, который постепенно слой за слоем вскрывают, пытаясь добраться до кочерыжки. И даже имея усиленную регенерацию, которая затягивала на нём раны, а к тому же ещё и, судя по всему, уплотняла кожные покровы, Демир всё равно выглядел подопытным кроликом, из которого образцы брали всё глубже и глубже.

В то же время, янычар не выглядел измученным и загнанным в угол. Он с интересом наблюдал за действиями своих вивисекторов. Кроме того, правая рука у него зафиксирована была лишь в районе локтя, а сам он имел доступ к бумаге и грифелю для того, чтобы отвечать либо же задавать вопросы. И судя по тому, что несколько листов уже было перевёрнуто исписанными, общение у химерологов с их пациентом было налажено.

На моё появление парочка химерологов отреагировала спокойно:

— Юр, ты как раз вовремя. У нас с Хильмериком есть некоторые сомнения по пятому образцу. Рассуди нас, — попросила бабушка, обрабатывая новый образец каким-то алхимическим составом и записывая цвет реакции.

— А что вообще здесь происходит? — скромно поинтересовался я у двоих энтузиастов.

— О, мы пытаемся по образцам тканей определить, носили ли изменения нашего больного химерический характер, либо же результат является плодом исключительно магического воздействия, — академическим тоном выдал Кхимару, при этом глядя на бабушку потеплевшим взглядом. Вот уж кто-кто, а Великий Погонщик явно наслаждался временем, проводимым с бабушкой в лаборатории.

Я взглянул на образец, от которого всё ещё исходили остаточные эманации магического фона, и без раздумий вынес свой вердикт:

— Кожный покров, укреплённый магией земли, в частности металла, коим владеет ваш подопечный. И зачем была сия проверка?

По тому как заалели щёки бабушки, и та выругалась, я догадался, что сие была не проверка.

— Всё! На сегодня закончили! — скомандовала та. — Если мы уже такое проворонили, дальше любая деятельность будет больше во вред результату, чем на пользу.

Кхимару принялся отстёгивать ремни на теле янычара, а после передал ему пробирку с регенерационной алхимией. Дождавшись, пока тот выпьет её полностью и проследив, чтобы раны затянулись, он сообщил:

— Я проведу нашего подопечного и озабочусь его завтраком, чтобы восстановление велось не только на алхимии.

Великий Погонщик вышел вслед за Демиром, оставляя нас наедине. Прикинув, что бабушка с Кхимару вполне могли проработать всю ночь, я уточнил:

— Елизавета Ольгердовна, вы ещё способны на серьёзные разговоры или отложить оные, чтобы вы могли выспаться?

— Если разговоры не о конце света, то… — бабушка тут же осеклась, заметив мою кривую улыбку. — Впрочем… кому нужен этот сон. На том свете отоспимся! Пойдём в кабинет.

— Тогда уж отправьте кого-то из паучков ваших за Хильмериком. Его тема беседы тоже будет касаться.