Возвращаю обещанные долги! Приятного чтения!

* * *

Пётр Усольцев и Павел Урусов стояли на пассажирской палубе дирижабля, который готовился к швартовке в Иркутске. За окнами иллюминаторов проплывали заснеженные просторы Восточной Сибири: бескрайняя тайга, укрытая белым покрывалом, замёрзшая Ангара, сверкавшая на солнце, точно гигантское зеркало, и далеко впереди — дымы над столицей Прибайкалья. Внизу, под брюхом дирижабля, ветер гнал позёмку, и казалось, что сам воздух здесь был сухим, колючим, пропитанным запахом хвои и мороза.

Пётр немного расстроился: он надеялся, что в поездку они отправятся большой компанией друзей, в том числе и с Угаровыми. Но у судьбы, как обычно, были свои планы. Эльза с Ночиной образовали дуал такой силы, что покидать столицу им было попросту опасно, а Юрий, как всегда, разрывался между десятком неотложных дел.

— Брось, Петь, ты же знаешь: Юра слов на ветер не бросает. Если говорил, что на каникулах к тебе заглянет, значит, заглянет. А так сам видел, что творится. Даже на коронации ему покоя не было, а уж после инициации Ночиной и Эльзу по рукам и ногам связало. А ну как уедет она, а Ночина второй раз полыхнёт Тьмой? Считай, дело государственной важности. Да и вообще, будешь так кукситься, подумаю, что тебе моей персоны маловато в качестве компании, — успокаивал друга оборотень, с интересом разглядывая пейзажи под брюхом дирижабля.

— Да ну, Паш, скажешь тоже! Я, напротив, тебе премного благодарен. Ведь, считай, так-то у меня с друзьями не особо складывалось с учётом непредсказуемости моего дара, — Пётр поёжился, вспоминая прошлое.

Дирижабль вздрогнул, заходя на посадку, и внизу уже виднелось лётное поле, запорошённое снегом. Среди встречающих, кутавшихся в тулупы и меховые шапки, Пётр вдруг заметил знакомую фигуру и замер.

— Отец?..

— А что не так? — Павел проследил за его взглядом, но ничего необычного не заметил.

— Так я дату прибытия сказал, обещал заехать к нему в Усолье и просил в усадьбе порядки навести. Не думал, что он сам встречать поедет.

— Соскучился, может, по сыну, — пожал плечами Павел.

Они спустились по сходням с вещмешками за плечами, и Пётр сразу попал в крепкие отцовские объятия. Игорь Васильевич Усольцев был седым, сухопарым мужчиной с морщинками вокруг глаз, которые временно усилились от улыбки при виде сына. Работал он в Усолье-Сибирском в охранном отделении, и сейчас был в мундире при погонах, с накинутой поверх меховой шубой, делавшей его фигуру внушительной и основательной. От него пахло табаком и морозом. Обняв сына, он перевёл взгляд на его спутника:

— Представь же нас, Петь! Рад, что ты приехал с другом, хотя, признаться, сперва решил, что это шутка такая — неудачная.

— Князь Урусов Павел Александрович, мой одногруппник. Мой отец, Игорь Васильевич Усольцев, старший следователь охранного отделения Усолье-Сибирского городского управления.

Обменявшись рукопожатиями и положенными по этикету любезностями, Усольцев-старший ещё раз осторожно взглянул на сына и, чуть склонившись к его уху, намеренно понизив тон, сообщил:

— Я из управы прихватил на всякий случай блокиратор. Если понадобится… что-то, я не вижу у тебя ни браслета, ни…

— Всё есть, — прервал отца Пётр, стараясь, чтобы голос звучал ровно, намеренно не понижая тон. — Но мне рекомендуют реже носить блокираторы и чаще общаться с собственной стихией и Духом рода.

Отец сразу погрустнел. Его плечи опустились, и в глазах мелькнула знакомая Петру с детства печаль.

— Так что, даже на пару дней в Усолье не останешься? В дедовское имение сразу поедешь? Вы не подумайте, Павел Александрович, у нас здесь тоже не медвежий угол: и театр свой имеется, и варьете открыли недавно. Так что, может, не побрезгуете пару дней со стариком в городе задержаться? Хоть сына повидаю, а то он как в ведение Имперской Службы Безопасности попал, так уж, почитай, полтора года не видели его. Хорошо хоть письма да телеграммы шлёт, что жив-здоров ещё.

Пётр неуверенно посмотрел на Павла, не зная, как быть: ведь он обещал другу баньку, катание на коньках на Байкале да верхом на тройке.

— А чего б не задержаться? — тут же понял неуверенный вопросительный взгляд друга оборотень. — И в варьете заглянем, и по местным травным лавкам пробегусь — глядишь, что интересного под наши нужды обнаружу. Помнится, где-то здесь весьма полезные для нашего рода растеньица произрастали.

В Усолье ехали на автомобиле, пусть и не лакированном красавце, коих хватало в столице, а на агрегате попроще с брезентовым верхом и бензиновым двигателем, который тарахтел и чихал на ухабах, но тянул исправно. Отец заодно вёз из Иркутска какие-то важные документы.

— Специально подгадал, чтобы и по работе, и вас встретить, — поделился Игорь Васильевич, пока водитель вёз их семьдесят километров по чищеному тракту от Иркутска до Усолья-Сибирского. Тракт был пустынен: декабрь в этих краях — не время для прогулок. Мороз под тридцать, а то и ниже, кусал за щёки и заставлял кутаться в тулупы даже в салоне автомобиля. Вдоль дороги тянулись заснеженные сосны, и солнце, висевшее низко над горизонтом, окрашивало снега в розоватые тона.

— Сейчас заедем в городскую управу, передам документы, а дальше уж домой. Душ принять и за стол. Родня заждалась.

Маленький двухэтажный деревянный особнячок Усольцевых, стоявший на тихой улочке неподалёку от Ангары, сиял огнями. Окна были завешены кружевными занавесками, из трубы валил густой дым, а во дворе, несмотря на мороз, суетились какие-то дальние родственники, помогавшие с приготовлениями. Оказалось, что если по материнской линии родни практически не осталось, то по отцовской дальней родни было хоть отбавляй. Особенно все жаждали посмотреть на цельного князя Урусова. Нет, так-то у них в Прибайкалье и своих князей хватало, но чтобы молодые, красивые да неженатые — такие всегда были в дефиците. А посему даже пятиюродные сестрицы от четвероюродной тётушки, некогда бывшей замужем за десятиюродным дедушкой Игоря Васильевича, присутствовали на званом ужине.

Стол ломился от яств. Чего здесь только не было: солёная и копчёная рыба — омуль, хариус, сиг, — истекающая жиром и разложенная на больших серебряных блюдах; пельмени с медвежатиной, плавающие в густом бульоне; пироги с брусникой и черёмухой; маринованные грузди и рыжики; холодец из оленьих копыт, дрожавший на тарелках янтарным студнем; строганина из муксуна, подававшаяся с уксусом и луком; и, конечно, настойки — на кедровых орешках, на клюкве, на хрене, — от которых шёл такой дух, что кружилась голова.

Рассказывали Павел с Петром и про коронацию императора, на которой им посчастливилось побывать, и про учебные будни в столичной академии магии. Невольно дело коснулось и знаков Чёрной Сотни, теперь носимых на учебных мундирах Павлом и Петром, и скромных медалек, поблёскивавших рядом с ними. Пришлось в общих чертах, без подробностей, обмолвиться и об участии в ликвидации последствий недавнего крымского землетрясения, опять же сославшись на секретность и избежав деталей.

Благосклонные взгляды достались не только Павлу, но и Петру. Тот рядом с другом чувствовал себя спокойно и совершенно иначе выглядел: перестал сутулиться, смотреть исподлобья, отвечал спокойно и с юмором, вспоминая студенческие байки. Да и история знакомства у друзей получилась весьма любопытная. Вспомнили магическую дуэль Угарова с Урусовым против одногруппников, закончившуюся феерической попойкой. Дальше последовала дегустация коктейлей, которым научил их в своё время Юрий и от которых местное общество было в полном восторге: как же — первыми узнать столичную новинку!

Вот и вышло, что вечер прошёл на удивление благоприятно и весело. Даже пару туров танцев успели провести под старенькое фортепиано, на котором играла одна из кузин, прежде чем всё-таки пришлось гостям и честь знать: маленький двухэтажный особнячок Усольцевых в городе не мог вместить в себя всю желающую остаться на ночь родню.

Отец Петра даже как-то помолодел, глядя на то, что их дом вновь наполнился разговорами, смехом и музыкой. Да и сын выглядел совсем иначе, более уверенным и спокойным. Видно было, что рядом с другом он не на вторых ролях, а на равных общается, и это согревало сердце старого следователя больше, чем любая настойка.

Опять же, отец понимал: просто так знаком Чёрной Сотни не награждали. Это означало особые заслуги перед императорским домом. Значит, решение отдать сына под опеку Имперской Службы Безопасности было верным. Они не сгнобили его на Соловках, как того боялась в своё время супруга, а попытались найти управу на дар сына. Видимо, у них это получилось. Игорь Васильевич даже поверил в то, что Пётр действительно взял под контроль свой дар, и по привычке не отправился ночью в комнату сына надевать ему блокиратор, взятый в собственном ведомстве под подпись.

Но как же он оказался не прав.

К трём утра он резко проснулся от оглушительного треска. С грохотом вскрылась заледеневшая до того Ангара. Ледяная крошка шрапнелью стучала по стеклу, едва не заглушив трель телефонного аппарата. Игоря Васильевича срочно вызвали в управу: в Усолье-Сибирском начались ночные беспорядки. Заглянув в комнату сына перед уходом, Игорь Васильевич не нашёл ни Петра, ни его друга. Постели были смяты, но пусты, а окно — приоткрыто, и в комнату врывался морозный декабрьский воздух. Блокиратора на тумбочке не было.

* * *

Пётр, счастливый и довольный, отправился спать. Давненько у него не было таких семейных вечеров — шумных, тёплых, наполненных смехом, музыкой и запахом домашней еды. Здесь, в маленьком особнячке, где прошло его детство, он чувствовал себя не магом с опасным даром, не подопечным Имперской Службы Безопасности, а просто Петей — сыном, которого любили и ждали, другом, которого приняли как родного. Да и отцу, судя по тому, как тот смотрел на него весь вечер, было радостно: сын не посрамил фамилию, заслужил знак Чёрной Сотни и медаль, и в целом выглядел достойным продолжателем дедовской крови. Потому спать Пётр ложился с лёгким сердцем.

Но ночь не принесла ожидаемого расслабления и отдыха.

Словно в бреду, он слышал возмущённые крики. Женский голос, высокий и полный боли, бился где-то на границе сознания, точно птица о прутья клетки: «Выпусти меня, тварь! Предательница, отпусти!»

Ярость накрывала его сквозь тьму с головой. Он тонул, захлёбываясь, будто во мраке болотная жижа ненависти просачивалась сквозь открытый рот, нос, уши, пробираясь внутрь его сущности. Он чувствовал эту ненависть каждой клеточкой тела, каждой каплей крови и ничего не мог поделать. Отгородиться не выходило. Пётр пытался отбиться, пытался вынырнуть, но темнота держала крепко, не отпуская.

И чем глубже эти чувства проникали в него, тем ощутимей он слышал и другой голос. Женский. Спокойный, уверенный, с лёгкой издёвкой и едва уловимым акцентом: «Потерпи, дорогая сестрица. Недолго тебе осталось томиться в ожидании. Следующей пойдёшь в жертву. Я сперва думала Урба скормить этой ненасытной твари, но теперь думаю, что за законную властительницу Туманного Альбиона срок-то могут дать и поболее».

От крика отчаяния заложило уши, а следом послышался громогласный треск, сменившийся оглушительной тишиной. Пётр ушёл с головой в пучину ярости, ненависти, боли и отчаяния.

В себя он пришёл при свете дня. Чьи-то огромные, когтистые лапы, действовавшие на удивление бережно, растирали снег по его щекам, заставляя прийти в чувство. Пётр заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, и увидел Павла: тот стоял над ним в медвежьем обличии, с нацепленным на себя блокиратором. К медвежьей личине друга были наспех приторочены рюкзаки с их вещами, а сам Пётр сидел в сугробе, замотанный в беличью шубу, накинутую прямиком на кальсоны. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось ледяное безмолвие заснеженной тайги, и лишь далеко на горизонте розовел зимний рассвет.

Состояние было такое, будто его на шиворот вывернули, кишками наружу выполоскали, а после попытались всё вернуть как было. В голове гудело, перед глазами плыли багровые круги, а во рту стоял мерзкий привкус, словно он и впрямь наглотался болотной жижи.

— Где мы? — пролепетал он, пытаясь растопить снег в пригоршне, но пальцы были ледяными, и снег даже и не думал таять в ладони.

Заметив, что друг пришёл в себя, Павел слегка трансформировал гортань, чтобы ответить членораздельно:

— Демоны его знает. Я лишь примерное направление по карте держал в сторону Байкала. Основная задача была вытащить тебя за пределы города. Вечер вроде бы нормально прошёл, а посреди ночи от тебя такой жутью и эмоциями фонить стало, что сперва Ангара ваша вскрылась с грохотом, будто нас бомбить начали, а после по всему городу начали вспыхивать беспорядки. Я, недолго думая, чтобы не оставить после нашего визита ваше Усолье в руинах, замотал тебя в шубу, сменил ипостась, накинул на себя блокиратор, чтобы хоть как-то защититься от твоих эмоций, прихватил рюкзаки и ломанулся с тобой за город.

— И сколько ты бежал?

— Шесть часов без продыху, с крейсерской скоростью бурого. Недавно Иркутск по дуге обошли.

— Твою мать… — выругался Пётр, и в этом коротком ругательстве смешались все чувства разом: страх, вина, злость на самого себя. Он представил, что сейчас творится в Усолье: перепуганные жители, переполох в управе, отец, которого среди ночи вызвали на службу и который, вернувшись домой, не нашёл сына и казённый блокиратор. — Отца теперь точно уволят со службы.

— Да-да-да, а тебя на Соловки упекут. Это я уже слышал, — отмахнулся оборотень и почесал себе бок лапой под ремнём вещмешка. — Лучше объясни, что с тобой такое произошло.

Пётр сперва раздумывал, передавать ли свой горячечный бред, а после решился. Одна голова — хорошо, а две — лучше. Он пересказал всё обстоятельно, как помнил: и возмущённые крики, и женский голос с издёвкой, явственно ожидая, что друг покрутит пальцем у виска и назовёт Усольцева свихнувшимся. Но оборотни тем и были хороши, что видели мир несколько под иным, более практичным углом.

— Говоришь, законная королева Туманного Альбиона? — Павел склонил медвежью голову набок, и в его глазах мелькнула тревога. — Нам-таки, срочно нужно в твоё имение и оттуда телеграфировать Юре.

— Ты же сам сказал…

— Я помню, что я говорил, Петя. Но ты забываешь, кто у него жена. А такие новости вполне могут повлиять на международную повесточку. Так что план такой: добираемся до любого телеграфа, телеграфируем Юре и ждём подмогу. А дальше уже начнём искать, кто это с тобой таким образом на сеансы связи выходит.

* * *

На совещание к императору я попал не ножками, как всякие уважающие себя чиновники, а порталом. Сперва к Андрею Алексеевичу попали в кабинет бабушка и Гроза Кавказа. И лишь после того, когда мои химеры-браслеты на руках у бабушки сообщили, что посторонних в кабинете нет и я могу безопасно присоединиться к обществу, я перешёл к ним порталом. Лишь после этого император приказал впустить Алексея Фёдоровича Воронова и Михаила Илларионовича Корсакова, заместителя Тенишева по Кавказскому военному округу. Кабинет императора сегодня был заполнен до отказа: карты на столе, графины с водой, стопки документов — и напряжённые, сосредоточенные лица собравшихся.

Обменявшись приветствиями, я со своей стороны передал экземпляр подписанного мирного договора со стороны Османской Империи. Документ был составлен на двух языках: русском и османском, и скреплён личной тугрой Михримах-султан, временно исполнявшей обязанности главы государства. Бумага ещё хранила лёгкий запах благовоний, которыми был пропитан дворец Топкапы, и я на мгновение вновь ощутил себя в том продымлённом коридоре, где янычар писал кровью на стене.

Андрей Алексеевич даже читать не стал, лишь уточнил:

— Всё, как мы планировали?

Получив мой кивок, он сразу же передал документ Воронову. Министр иностранных дел принял его с осторожностью, словно ядовитую змею, и, пока читал, брови его взметались всё выше. Я наблюдал за ним с интересом: обычно невозмутимое лицо главы дипломатического ведомства сегодня выдавало всю гамму эмоций: от недоверия до искреннего изумления.

— Отличие только в вире за похищение и покушение на Тенишеву. Алиса запросила десяток проклятых пегасов для разведения в имении под Казанью.

Император широко улыбнулся, не скрывая удовольствия:

— За что я всегда ценил женский ум — так это за его извращённость и изобретательность. И ведь расплатились же, когда на кону стояло низложение династии и разрыв империи на части.

Воронов к тому моменту дочитал документ и положил его перед собой, накрыв ладонями. Во взгляде у него читалась такая напряжённая работа мысли, что я невольно вспомнил бульдога, вцепившегося в кость. Челюсть его чуть выдвинулась вперёд, и он поднял глаза сперва на меня, потом на императора.

— Ну что, Алексей Фёдорович, как тебе проект соглашения, который мы на коленке состряпали с Юрием Викторовичем?

— Я бы больше не выжал, чем вы. Скорее всего, даже меньше, — пришлось признать министру. При этом взгляд Воронова прошёлся по мне с такой трепетной любовью, будто я был оголённой танцовщицей варьете, а он — юнцом, приведённым друзьями для первого познания женской любви. — Юрий Викторович, позвольте мне сказать, что у вас талант к переговорному делу и к дипломатической службе, в частности. И я бы очень настоятельно вас просил подумать о карьере в моём ведомстве, хотя бы в качестве внештатного сотрудника. Такой талант пропадает.

— Почему же пропадает? — хмыкнул Андрей Алексеевич. — Вполне себе работает на благо империи по совместительству. А вас, Алексей Фёдорович, вынужден огорчить. Имеются некоторые другие препятствия для того, чтобы Юрий Викторович вступал в ваше ведомство. На этом предлагаю обсуждение персоны князя Угарова закрыть и перейти к сути дальнейших действий, выходящих из данного документа.

А дальше шли скучные, но оттого не менее необходимые обсуждения о фактическом вхождении в состав Российской империи территории княжества Аршак. И когда мы говорили о вхождении и о протекторате, имелось в виду полное поглощение, ведь существующей верхушке власти не доверяла сама Ашхен. После предательства её семьи надеяться на них было бы верхом безумия. А значит, кроме Кавказского военного округа, туда должны были отправляться ещё и судьи, служащие, толкователи законов и ещё множество тех лиц, без которых невозможно существование империи. По сути, в отдельно взятом горном княжестве дублировался в миниатюре государственный аппарат соседнего государства.

Вопросы же, обсуждаемые на совещании, касались лишь того, как сделать это с наименьшей кровью. Причем османы сами должны будут передавать дела по мирному договору, но это не отменяет того факта, что два десятка лет грабив горное княжество, они захотят вывезти награбленное. И вот этому уже нужно было препятствовать, осторожно тряся мошны на предмет как родовых реликвий Аршакидов, так и просто разграбленной казны княжества. Это же поглощение и было первым серьёзным заданием заместителя Митрия Сафаровича, которого уже успели задним числом отправить в отставку. У Михаила Илларионовича было два дня на разработку операции с генеральным штабом.

Кроме всего прочего обсуждался состав отдельной выездной коллегии для проведения расследования появления изменённых в Стамбуле.

Я же слушал беседу и ожидал, пока мы перейдём к более закрытой части совещания. Мысли мои то и дело возвращались к Сахибе-ханум, к Инари и её новообретённой пастве, к незаконченным делам, список которых рос с каждым часом. Но прежде чем я успел окончательно погрузиться в свои размышления, меня прервал сам Андрей Алексеевич:

— Юрий Викторович, по возможности организуйте нам в ближайшие пару дней встречу с Сьёрдом Исдракеном. И на этой встрече я хотел бы видеть вас, госпожа Ашхен. Речь пойдёт о территориальных вопросах, которые будут решаться исключительно между правящими родами.

Я кивнул, а про себя подумал ещё и о том, что бабушку тоже пора было ставить в известность о предстоящей Долгой Ночи. Ведь если Ашхен окажется в курсе раньше неё — это с моей стороны будет выглядеть максимально по-скотски. А значит, в список дел добавлялось посещение с бабушкой Нордкина и доставка Варсуса в Кремль.

Список дел рос на глазах, грозя погрести меня под валом неотложных обязательств. Но одно я знал точно: прежде чем срываться вновь в ночь и пытаться решать глобальные вопросы, мне необходимо было время подумать в одиночестве. А потому я отправился в имение Берсеньевых, в некогда отреставрированный моими силами бальный зал и искренне попросил никого меня не беспокоить до утра.