Всю сознательную жизнь он охотился, жил и кормил семью охотой.

Геннадий Соловьёв. «Скотинник»

Как подступить с рассказом к человеку, о котором писал всю, наверное, жизнь? Который незримо оживал в твоём повествовании, когда речь заходила о трудовом герое, крестьянине, промысловике с… Хотел сказать – с философской жилкой, но нет: со способностью думать и быть самостоятельным. С такими богатыми, яркими и убедительными чертами характера, что их на целую вереницу героев хватит.

Писаны о Соловьёве и просто очерки, были попытки отразить его характер в подготовительных материалах к двум документальным фильмам. И всё равно не могу избавиться о ощущения, что не сказал о своём друге и старшем товарище самого главного.

Прошло более сорока лет с момента нашего первого знакомства с Геннадием Соловьёвым. Много прожито вместе, много пережито и радостей, и утрат, и, казалось бы, что ещё нового можно узнать о человеке, которого, как тебе кажется, знаешь «как облупленного». Но нет, не знаешь и сотой части… И с каждым годом не устаёшь ему удивляться и узнавать новое.

Прошлой осенью мы снимали о Геннадии Викторовиче ещё один фильм, при подготовке к которому я попытался сформулировать нечто главное и объяснить прежде всего самому себе, что же побудило сказать о своём наставнике ещё одно слово. Это главное прозвучало так: человек, талантливый во всех отношениях. Без аналогии с «дамой, приятной во всех отношениях» и без гоголевской иронии.

Действительно, есть непреложный закон Божьего дара – если даёт Бог талант, то без привязки к какой-то профессии, увлечению. Допустим, дарит основу: богатую и самостоятельную душевную хватку, а уж куда приложить – сам разберёшься. Это как раз про Соловьёва. И если считать приложением основы его дар таёжный, промысловый, то вокруг него собралось целое семейство разновидностей: дар мастеровой, дар наставнический, дар слова. Да и сам Соловьёв-промысловик тут же расслаивается на Соловьёва практика, Соловьёва-энциклопедию и Соловьёва натуралиста. Его интересует всё, что связано с промыслом, причём и в прикладном смысле, и в самом обобщённом – когда в голове и история промысла, и картина промысловой жизни в разных углах Сибири и Дальнего Востока. И, конечно, жизнь таёжных обитателей сама по себе.

Некоторые охотники охотятся просто ради заработка, ради выживания и делают это сколь честно, столь и механически: насторожил путики и проверяешь. Всё, кроме соболя, уже не так важно, да и не особо интересно. Соловьёва же всегда интересовало именно наблюдение за животными – в самом классическом понимании. Как он призывал молодых охотников тропить соболя, чтоб побольше узнать о его расписаниях, о кормёжке и об отдыхе! Как досадовал! Ведь мы соприкасаемся со зверем только через посредников: через ловушки или через собаку! Что мы вообще о нём знаем?!

А как его восхищала охота на белку «по гайнам»! Когда белка идёт «верхом» по направлению к гайну, и охотник по целому ряду косвенных подробностей, по снежку, ссыпавшемуся с веток, определяет направление её движения.

Как его восхищала росомаха – самая ненавидимая охотниками животина, разоряющая путики! Как её костерят охотники! На енисейском языке пакостить, безобразничать, разорять (зорить) называется грезить. К поэтическим грёзам это отношения не имеет «Росомага нагрезила – от падина!» – скажет охотник или его жена, переживающая за сожранных соболей. Написал «скажет» и осёкся… Уже не скажет: уже ушли те старики, которые владели той фантастической и коренной русской речью, которая пришла на енисейские берега из-за Камня, в которой сплелись и казачьи, и поморские говора, обрастя сибирскими словечками.

С удивлением узнал, что вроде бы сибирское словечко «виска», означающее протоку, привычно употребляла казачка из Грозного – мать моего хорошего знакомого из Магадана.

По-старинному таймень, горностай произносится: тальмень, горносталь (какое-то горно-рудное название треста!) И, конечно, росомага. Так вот однажды росомага крепко почистила путик Геннадия Викторовича – часть соболей съела, а остальных закопала, и он ходил по следам и раскапывал её «захоронки». И, несмотря на собственную досаду, не уставал восхищаться силой, напором и красотой этого зверя.

Теперь о наставничестве. В сибирских посёлках все мужики рукастые, а уж среди промысловиков и подавно. Слишком многое приходится делать своими руками. Постоянная рубка избушек, лабазов и лабазков для хранения продуктов, кулёмок, пастей и прочее. Ты должен уметь сделать нарточку, лыжи и выдолбить долблёную лодку. Но даже не в кулёмке или ветке (долблёной лодке) дело, а в общей хватке, с которой справляешься с любой задачей – настолько сильна привычка к топору, пиле, пешне, а сам ты собран в один умелый ломоть.

И что бы не произошло – всегда смекалка, мудрость охотничьих рук и голова, способная охолонуть и выудить из передряги. Сколько бывало всякого: бесконечные утопления и вытаскивания техники, всевозможные для этого приспособы, и свои собственные поломки, а нога – не тяга и не кардан, и в коленку не вставишь тавотницу.

Поэтому все трудовые мужики в Сибири и на Дальнем Востоке сноровисты и рукасты по самому высшему разряду. Но вот беда: подойдёшь к такому:

– Как железную печку сделать?

Ответит:

– Да тут просто – так вот, так.

Начнёшь уточнять – в ответ:

– Да чё ты, не понимаешь?! Эту вот хреновину сюда…

Соловьёв же спокойно, чётко, с удовольствием передающего опыт покажет и объяснит, как свернуть эту самую печку. Велит принести железо и заставит тебя самого всё делать, в нужных местах помогая и в трудных подбадривая. У него и «кобыла» есть (железный брусок) и киянка, с помощью которых делается самое сложное – загиб по краю листа для будущего замка. Ещё и пройдётся по «мастерам», которые «пассатижами изгаляются»… Страшно, кстати, не любит, когда работают тупым ножом или топором.

Не признаёт халтуры и спешки, и самое главное в его характере и судьбе – это полное неприятие какой бы то ни было суеты. Будет собираться в тайгу столько времени, сколько надо – день, два, три. При всей трудовой чёткости никогда не ставит себе план: уезжаю двадцатого в 10 утра. Нет, уеду тогда, когда всё будет готово, пусть даже, пока собирался, задул трёхдневный север и через трёхкилометровый Енисей не попасть. Обожду.

Соловьёв в солидных летах, ему семьдесят четыре года. При этом и внешне, и по силе не уступает сорокалетним мужикам. Поймал себя на том, что он, как был для меня старшим товарищем, превосходящим во всём, так это и остался по сей день. Корячили катер по торосам, и я в очередной раз поразился, как он чувствует вес и повадку «корячиваемого объекта», как понимает, куда подать и чётко собирает свою силу в рывок. А главное – я с удовольствием выполнял его команды!

При этом правило неспешности у него как никогда в силе. Перед пешим походом в дальние избушки может три дня готовиться, копаться вокруг избушки и внутри неё, а потом соберётся и прёт пять дней с грузом и работой, ночует в палатке, в то время как молодой и спортивный оператор «с Москвы» еле за ним поспевает по снегу, который подваливает с угрожающей силой.

Потом возвращается на базу и снова неспешно занимается таёжной текучкой, не забывая каждое утро окатываться ледяной водой. По осени ходит на берег с вёдрами и там обливается. А когда подхолодает – потемну пойдёт в трусах с ведрами на берег, черпанёт из грозно парящей речки воды со льдинками и принесёт к избушке, поставит, брякнув ручками и сам постоит рядом, переводя дух. Темно, снег вокруг, звёздочки догорают сквозь дымку. А Геннадий Викторович снимет калошки, задубевшие от морозца, да как окатится подряд двумя вёдрами: и так мощно, крепко примет его могучий загривок ледяной поток из ведра, что порадуешься за товарища и в очередной раз восхитишься: «Дай бог тебе здоровья, друга! Ведь и мне ладу прибавилось в это утро. И жить невыносимо охота и с тобой делить эту жизнь, короткую, яркую и обжигающую, как вода из шугующей речки».

Обливаться-то обливается, а снимать на камеру не́ дал, мол, подумают, что рисуется, выпендривается. Так же, как и не захотел взять в тайгу гитару. Он играет на семиструнке и поёт очень выразительно, подрагивающим баритончиком. И чужие песни, и свои собственные. «Давай возьми гитару, как раз заодно и снимем всё, у костра и споёшь». Нет. Наотрез. «Дома потом спою». «А чё не хочешь-то у избушки?» – «У избушки не буду. Я чё, как турист, что ли, в тайгу не работать пришёл, а песенки распевать! Вот дома другое дело – там выходной!»

Геннадий Викторович всегда был прекрасным рассказчиком, балагуром и острословом, очень ценящим хорошую историю. Я ещё только изучал законы писательского мастерства, он с удовольствием читал мои первые стихи и рассказы, давал советы, и подыскивал, предлагал вставить тот или иной эпизод. Копался в памяти, как в ящике с запчастями, достанет, протрёт, посмотри, вот это есть, или вот ещё что нашёл… Подойдёт? Потом несколько лет подряд советовал написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников», куда бы вошла… как сказать-то… – да таёжная жизнь со всем её разнообразием и… однообразием. Меня не особо прельщала такая документальная основа и я хотел гнуть художественную лыжню, где управлял сюжет, пусть и из жизненных запчастей, но собранный мною в нужную фигуру. Викторыч ворчал, эээ, ничего мол, вы молодые не понимаете, «заставишь меня самому взяться». Я не относился к «угрозе» серьёзно, а напрасно, потому что в конце концов Геннадию Викторовичу «это дело надоело» и он сам взялся за перо.

Перед тем как перейти с писательской ипостаси Соловьёва, следует сказать о его художественной стороне вообще, которая проявилась ещё задолго до появления его первой книги, в далёкую пору, когда я задумал снять документальный фильм о промысловой жизни на Енисее. Опыта не было никакого, средства искать я не умел и года два провёл в мытарствах – искал как бы кого бы привлечь и вообще сдвинуться с мёртвой точки. И конечно же, делился с Геннадием своими планами и сомнениями.

Охотники люди трудные, со своим кодексом чести, согласно которому выпячиваться перед камерой «не престиж», потому что товарищи не поймут, да и «по-человечьи» неловко, когда тебя «сымают». И только один человек сказал: «Действуй, Мишка, я помогу». Это был Соловьёв, готовый помочь в работе над содержанием, и что особо ценно – согласившийся сыграть главную роль в фильме. Не ради того, чтобы порисоваться на экране и подпитать самолюбие слабостным довольством от того, что тебя «ах, запечатлевают». Нет! И повторю с сотый раз: Соловьёв решил участвовать, потому что знал, что лучше его никто не расскажет о промысле. И ещё одно, «бессомненное»: его творческая натура жаждала выхода.

Натура эта однажды по выходу из тайги принесла мне школьную тетрадку, исписанную неказистым почерком, с помарками, ошибками и нелитературными оборотами. Рассказ назывался «Скотинник», был написан с первого раза и нуждался лишь в косметической правке. Повествовалось в нём об охотнике-промысловике и медведе-скотиннике, дерущим коров. В рассказе было прекрасное место, где охотник по имени Фёдор, под которым без особой маскировки проглядывался сам автор, рубит лабаз для скрадывания медведя. Дело происходит в пойме, где «путнего леса» нет и где лабаз приходится закреплять на талинах (ивовых стволах). Дул очень сильный ветер, когда Фёдор залез на лабаз, тот «качался от каждого порыва ветра, и когда стало темно, как в чулане, Фёдор потерял представление, где земля, где небо. Его качало, как в колыбели, и когда ветер дул в грудь, то клонило спиной к земле… В определённый момент движение замирало и начиналось в обратную сторону, так же долго и мучительно клоня Фёдора уже к другой точке земли»…

Много я читал рукописей начинающих и вечно начинающих, прошедших через семинары и литобъединения, закончивших филфаки и литинститут. И не встречал, чтобы человек с первого раза писал так уверенно, спокойно и с таким художественным знанием дела.

Кроме врождённого чувства слова есть в Соловьёве ещё нечто, что и вызывает читательское доверие: ощущение достоверности и глубокого знания той жизни, о которой повествует. Корень тут в той самой, высокой непридуманности, о которой Соловьёв и твердил, советуя мне написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников».

Есть подробности, которые для писателя на вес золота. Они как сертификат его золотого запаса. Их ни за что не придумаешь, а плата за них – годы жизни в деле. У Соловьёва есть эпизод, который вызывает у меня восторг. Когда охотник идёт по путику, то молит «лишь бы попало!», то есть просит у тайги, судьбы, Бога, чтобы в ловушки попали соболя. Когда же на дорогу выходит след росомахи, всё меняется противоположным образом: «Лишь бы не попало! Лишь бы ничего не попало! Ведь сожрёт, скотина!» И вот эта психологическая подробность мало того, что очаровывает читателя своей подлинностью, но и сразу выносит повествование из любительски-охотничьего разряда в по-настоящему литературный. Есть ещё одно свидетельство этой «настоящести» – автор никогда не перегружает свои истории названиями оружия, перечислением типов боеприпасов и прочими подробностями, от которых не могут удержаться многие, пишущие об охоте. Нет, Соловьёв не такой. Он, безусловно, предан своему делу, но бережно популяризирует его – с необыкновенным достоинством и уважением к читателю.

В книге десять рассказов, которые объединены единым героем Фёдором, и единым местом действием – его деревней и охотничьим участком. Всё повествование пронизано любовью к тайге, к таёжному образу жизни и профессии промыслового охотника. А профессия эта даже и не профессия – это судьба. Жизненное дело, стоящее на двух постижениях. Одно из них – думаю, понятное каждому – постижение себя, а другое – постижение самой тайги, стоящее на бесконечной тяге узнать как можно больше о её обитателях. А уж те никогда не подведут – каждая встреча открытие и ошеломление.

Дар так искренне жить подобными впечатлениями дан далеко не каждому, но порой мы сами обделяем себя там, где иной находит силы отказаться от сиюминутных и кажущихся важными забот и сделать дорогой выбор.

Дело было в конце века. Мы сдали пушнину и праздновали это важное и долгожданное событие – сначала в промхозной конторе, а потом у меня дома, как на самой на самой бессемейной на тот момент, а следовательно подходящей, территории. Сидели хмельно, весело и долго. Соловьёв конечно же участвовал в таких посиделках, но, по своему обыкновению, пил мало и до утра не торчал. Он вообще малопьющий, что не мешает быть ему и компанейским, и внимательным по отношению к товарищам. Вдобавок он умеет настолько солидно и убедительно обставить своё нежелание «намахнуть по стопарю», что у остальных это вызывает не только уважение, но и ощущение собственной слабохарактерности. Впрочем, в тот вечер никто в подобные «мерехлюндии» не впадал, и гулянка развивалась мощно и неотвратимо. Но на её фоне шла ещё соловьёвская линия, состоявшая в том, что он собирался с утра ехать тропить волков. Волки эти задрали сохатого на Енисейском яру, и тот упал вниз на тракторный след в месте, к которому примерно в это же время подъехали трактористы, возвращавшиеся из другого посёлка. Увидев сохатого, ещё дрыгающего ногами, они были несказанно рады.

Всё это выяснилось как раз на гулянке, куда один из них завалился с посылом, что вы тут охотники гулеваните, а волки дерут всё живое.

Было всё это очень давно, и сложно сказать, когда именно Соловьёв решил ехать расследовать обстоятельства волчьего разбоя, но картина запомнилась так: поехать вместе с ним Геннадий предлагал ещё с вечера, а утром пришёл ещё раз, уже собранный, нацеленный на дело… Как неохота было вставать после бессонной ночи, собираться и ехать искать каких-то волков, которые наверняка давным-давно удрали! При том обстоятельстве, что товарищи охотники точно на месте и наверняка жаждут продолжить гулянку. С такими мыслями я отказался о поездки. А Геннадий уехал. Синим таёжным утром. Когда все ещё спали. А спустя двадцать лет написал рассказ «Разбойник или герой» – про тот свой далёкий день, в который рассказ-то и начался. И про волка, который никуда не ушёл с того места и о котором Геннадий узнал то, что не прочтёшь ни в какой книге и не услышишь ни за каким столом. Потому что нет ничего дороже своего опыта – ни с чем не сравнимого по яркости, силе переживания и своего собственного преображения от участия в том или ином таёжном событии.

Так всегда и бывает в жизни. Поленился, распустил себя, а кто-то синим утром сел на снегоход и прожил важнейший день, который потом вспоминается всю жизнь и о котором этому кому-то страшно подумать: а вдруг бы и он поддался временной слабости и обокрал себя на целый рассказ. И это ладно – охотничья история. А сколько подобного происходит с нами каждый день… Не поехал на встречу с читателями, не пошёл на встречу со школьниками… Не поехал на Донбасс. Эх ё…

Дорогой Геннадий Викторович! Здравия тебе, согласия душевного и лада с окрестным миром, понимания близких и лёгких снегов. И, конечно, новых рассказов! А самое главное – неиссякаемого и искреннего интереса к жизни, которую ты как истинно русский человек никогда не делишь на порции и которая для тебя единый поток из ледяного ведра нашего бесценного бытия… Где ярко и трудно прожитый день естественным путём обращается в рассказ, потому что человеку с сердцем невыносимо жить, не делясь пережитым.