март 2002 г.

МОСКВА – пос. БОР Туруханского р-на. Расстояние 5100 км.

Перегон автомобиля «Нива» 1994 года.

23 марта. МОСКВА – 200‑й километр восточнее Нижнего Новгорода.

Выехали из города к часу. На кольцевой впереди шёл прицеп и вдруг стал заваливаться вправо, дымя пропоротыми покрышками. Трасса на Нижний оживлённая. Много дорогих машин. Фуры. Междугородние автобусы. Перед Нижним Новгородом отличные мотели. Андрей мечтает о мотеле, где всё под боком – и ночлег, и еда, и стоянка, и ремонт, и заправка. В машине не выспишься (только сидя) – всё от передних сидений назад завалено грузом: пять колёс, барахло, посылки в Бор знакомым. Нижний объезжали по окраине. Склады, заводы. Ночевали километрах в двухстах восточней в бывшей «Автоколонне». Стоянка за воротами. Огромное, как коровник, здание, серый бетон, двери сортиров настеж, вид будто стреляли, в раковине следы рвоты. Вонь. Заправляют два мужичка – постарше и молодой, вроде бы «только начинают дело». Еды и питья нет. Съездили за пять километров в придорожный магазин.

В номере четыре койки. Двое водил дерут храпака. Духота. Сорок рублей место. Утром подъём в шестом часу. Каждый раз приходится вставать раньше, чем накануне, потому что едем на восток. Спасибо, мужички, за чайник. Гудящая бессонно трасса.

24 марта. 200‑й км восточнее Нижнего – УФА.

Проезжали мост через реку – у берега утонувший буксир. Дорога местами совсем разбитая, вся в раковинах. Машин много. Дальнобойщики двух типов – на избитых КамАЗах, которые часто стоят чинятся у обочины, и на МАЗах, «сканиях», «вольво» – эти повеселей выглядят, да и прут как следует. От некоторых встречных фур такой удар ветра, что машину кидает. КамАЗ, висящий на ограждении моста. Догорающий КамАЗ на обочине. Видимо, загорелся груз. Пылающий костром дом в посёлке. Въезд в Татарию. После моста через Волгу шлагбаум:

– Пятьдесят рублей, и поезжай.

– За что?

– За переезд моста.

В кафе манты. Татары, здоровые мужики, уверенные. Живут своей жизнью. У мангала девушка – восточного типа, сидит, задумчиво глядит вдаль сквозь синий дым, даже немного рисуясь, переигрывая своей задумчивостью, красотой. Переехали Каму – огромная какая и мощная река, сродни сибирским! Въехали в Башкирию. Ужин. Жаркое кафе, две башкирские девушки. Друг с другом говорят по-башкирски. С нами по-русски. Из магнитофона национальная музыка. В кафе уют – как в степной юрте.

Кусок трассы в гору – полугрунтовка-полущебёнка со здоровенными ямами. Сломанный КамАЗ загородил полдороги. Всё ждём обещанные Дюртюли, где будто ночлег. Приближаемся к Уфе, гостиниц так и не находим. Город дрожит, трепещет огнями, как остывающими углями. Перед Уфой пост ГАИ. Проверка документов. Спрашиваем, где переночевать. Ничего толком не могут объяснить, плохо говорят по-русски.

– Где ночевать?

– В УТЭПе.

Долго объясняли, как проехать. Ничего не понятно. Где УТЭП? Что за УТЭП? Поехали в УТЭП. Ночь. Узкая дорога в объезд Уфы, похожа не на трассу общегосударственного значения, а на просёлок. Мелькнул указатель: «стоянка, гостиница». Мы было проехали мимо: больно неказистая вывеска, и сама дорожка, уходящая влево: узкая, партизанская. Подумали и вернулись. Дорожка напоминала трассу для испытания вездеходов, не хватало рвов и заграждений. Бетонные плиты, лежащие в воде под разными углами. Ехать почти нельзя. Кругом тьма. Впереди медленно пробирается колонна из трёх машин. По какой-то беспомощной покорности видно, что тоже не знают, куда ехать. Оказались казахстанцы-перегонщики. Гонят машины из Германии. Тоже ищут ночлега: «Мы бы и не плутали здесь, на восток ушли, да на «мерседесе» подшипник застучал». Впереди забор военчасти. За забором на штанге пикирующий вертолёт. Вышел сонный боец:

– Да, есть тут гостиница. Прямо, налево, направо.

Поехали. Дорога ещё хуже. Пробирались-пробирались. Добрались. Перекошенные плиты тонут в воде, кругом лёд. Наконец ворота: стоянка есть, но для ночёвки мест нету. Поехали обратно, еле вылезли из ям. Потеряли час. Уже за полночь. Поехали искать УТЭП. Всё время мысль: «в тайге бывает сложно, но всё равно не так, а здесь хоть и цивилизация, а хуже, чем в любых дебрях». Снова гаишник, долго объяснял про УТЭП. Сказал, что есть ещё гостиница – «чеченская», но она «нехорошая». Долго колесили по развилкам, мостам, у очередного ДПС спросили про УТЭП. Снова долгие объяснения.

– А что хоть такое УТЭП?

– А я пачем знаю! УТЭП и есть УТЭП! – ответил сержант.

Заехали на какую-то базу. Там дед объяснил, как найти УТЭП. Нашли. Неказистое здание и стоянка за забором. Мест нет, какого-то мужика оттуда отправили в аэропорт, это 20 километров прямо и 10 в сторону. Неизвестно, есть ли там места. Поехали, гадая, что такое УТЭП: наверное, какое-нибудь Уфимское Транспортно-Эксплуатационное Предприятие. Неожиданно наткнулись на «чеченскую гостиницу». Замок-особнячок на берегу пруда, огороженного забором. Стоянка между трассой и забором. Несколько машин. В замке чисто. Душ. Нагрев не работает. Еда не предусмотрена. За ночлег 200 р. с носа. Заправляют два пацана-чеченца. Один в будке. Другой в замке – спал, еле добудились. Утром они сели в «вольво» и укатили. Загадочная гостиница.

Где Россия? Чья она? Что будет, если каждый заявит об автономии и захочет отделиться, забыть про своих соседей?

25 марта. УФА – ЧЕБАРКУЛЬ

Трасса. И вчера, и позавчера, и сегодня во многих местах очень плохая дорога, каверны по всей ширине, машины едут медленно, лавируя меж ям, постоянно выезжая на встречную полосу. Сплошной слалом и днём, и ночью. Ямы глубокие, с рваными краями. Дорога местами очень узкая, ровно чтобы разъехались две машины.

Завтрак в жарком вагончике. Осоловевшие лица, затёкшие ноги. На столах борщ, шашлыки, пельмени, чай с лимоном. Непередаваемый уют. Всё настоящее, особенно после столичных культурных сборищ, показов мод, клубов и ресторанов. Всё настоящее – осоловелость, усталось и притяжение трассы, этой ленты серого избитого асфальта, по которой не прекращают проноситься фуры.

У кафе толпа фур и фургонов. Дальнобойщики крепко сидят за водкой – то ли ремонтируются, то ли ждут чего-то. Лица простые, будто вырубленные из грубого камня. Примерно половина кавказцев. Тут же наши попутчики по поиску УТЭПа. Гоняют машины из Германии в Казахстан. После массового отъезда немцев в Германии наладился канал. Не ближний свет, но выходит, именно канал и определил дело. Японскими машинами в Казахстане не занимаются.

Въезжаем в Урал. Стеллажи с башкирским мёдом на обочине, разноцветные банки. От лимонно-жёлтых до густо-рыжих. Надпись грубыми большими буквами на щите – МЁД. Сыро, дорога мокрая, по бокам грязные площадки для отстоя дальнобойщиков. Чёрные остроконечные пихты, снег по обочинам и на горах. Дали. Красота. Похоже на Сибирь. Длинные спуски и подъёмы. Ямы и трещины на дороге. Натужно коптящие, чадящие фуры. Склон с нависающей серой породой – видно, как рвали гору, прокладывая дорогу. Много заправок, мотелей, гостиниц, кафе и магазинов, всё в живописных местах, на перевалах. Глаз радуется после Татарии и Башкирии. Город в долине среди сопок. Корпуса домов, завод с трубой, всё с какой-то тягой к порядку – как в учебнике географии. Кафе. Отличный борщ и блинчики. Русый крепкий парень за стойкой советует на ночёвку остановиться перед Челябинском в Чебаркуле. Отъехать надо с сторону, но там точно гостиница.

В Чебаркуль приехали в сумерках. Стоянка, метрах в трёхстах гостиница. Подмораживает. Идёт снег. Зима. Вовремя Урал перевалили! Кафе на вокзале закрыто. На гостиницу один электрочайник. И то его взяли «ребята из десятого номера». Душ только холодный. На стене картинка из конфетной коробки: рамка из бортиков обрамляет малиновые цветы. Сколько лет она висит? Кто её сделал?

26 марта. ЧЕБАРКУЛЬ – ЯЛУТОРОВСК

Утром морозец. Всё в снегу. На трассе гололёд. Новая тёмно-зелёная «десятка» медленно ползла навстречу, колёса сложены, кузов измят до неузнаваемости – как консервная банка. Видно, что кувыркало её несколько раз. Подумалось: ехал на новой машине, какая-то секунда… – и одна радость, что сам живой. Дорога – снег со льдом. Машину слегка водит. Приближаемся к логовине, где скопилось около десятка легковых машин. Внезапно последняя, ближняя к нам, «десятка» закрутилась на месте, как игрушка. На тормоз, но машина продолжала с прежней скоростью стремительно катиться к «десятке». Доли секунды. Руки сработали рулём, и мы головокружительно слетели в провал обочины, запрыгали по глиняным колдобинам и загасили скорость, далеко обогнав «десятку». Всё молниеносно. Много аварий. Потихоньку подъехали к Челябинску, где переобули машину в шипы. Парень в мастерской – тоже Андрюха, молодой, с каким-то беспомощно добрым лицом, худощавый, какой-то беззащитный в своей отзывчивости. Дал кусок полиэтилена разложить груз, чтобы мы достали колёса. Мороз и солнце. Шашлык в машине. Долгий проезд по Челябинску с подсчётом светофоров и опросом прохожих, «где дорога на Сибирь». Снег растаял. Грязь. Машина вся бурая.

Дорога на Шадринск и Ялуторовск. Решили срезать угол и не заезжать в Курган. Пустая дорога. Совсем проселочные участки. Кафе. Телефонная бригада. Два мужика и бабёнка. Собирают из телефона жетоны. Десять рублей жетон. Мужик вскрыл аппарат. Вывалили на стол, и долго считали, записывая вместе с хозяйкой. Два парня. Деловые, круглолицие, крепкие, смуглые, раскосые, зубастые – каких-то смешанных кровей. На «десятке». У них почему-то всё время развинчиваются очки, и они попросили у нас ножик. Звонили в город: «Ну чё там, машина наша? Ушла?»

Заправка, пронзительный, сухой и морозный ветер, тёплое нутро машины.

На развилке дорог подозрительно весёлые гаишники. С шутками-прибаутками слупили полтинник за ремни. Оба под впечатлением дневной истории про разбившийся «мерседес», у которого лопнула бескамерная шина. Машину выкинуло на скорости с дороги. Водитель умер в больнице. Ещё трое живы. Ехали покупать машину. Деньги, по рассказам гаишников, были рассыпаны по всей дороге.

Кирпичный остов храма на горизонте и огромный заброшенный коровник с выбитыми стёклами. Коровник ближе к дороге, в один момент всё слились в одно целое – по бесконечной линии коровника скользил далёкий остов колокольни.

Ялуторовск. Стоянка у гостиницы.

Пошли звонить на почту. В распахнутой кабинке толокся, улыбаясь, малый. Мы решили, что чеченец. Разговаривал час. Разглядывал присутствующих, говорил отрывками, казалось, получал удовольствие и от этого разговора, и от нахождения на почте, и от разглядывания окружающих. В толпе подружек очень красивая девушка, стройная, высокая, крашеная блондинка.

27 марта. ЯЛУТОРОВСК – мотель «РАССВЕТ»,

380 км западнее НОВОСИБИРСКА

Обед в кафе «Татьяна» за Омском. Цыгане на четырёх машинах, «Нивах» и «жигулях». Окружили – невообразимо галдят, лыбятся, сверкают зубами.

– За чё купил?

– Продай подножки! Сам даже отвинчу – только продай.

Спрашивали, как ехали:

– Через Казань.

– О! Га!

– А здесь как?

– Через Шадринск.

– О! А!

Галдели на каждое слово, будто им что-то невероятное говорили. Галдя, хохоча, расселись по перегруженным барахлом и бабами машинами и укатили.

Наконец хорошая дорога. Едешь по совершенно пустой трассе, ждёшь, что вот-вот неподвижность станет невыносимой, как при езде по ровной и большой воде, начинаешь зевать, кажется, заснешь, но как-то умудряешься часами держаться в предсонном состянии, и вроде туго подается расстояние, но часы выпискивают ноли будто каждые десять минут. Слева валяются два каких-то ржавых прямоугольника. Это бывший КамАЗ с прицепом. КамАЗ лежит, уткнувшись в лес, – кабина всмятку, видимо, после лобового.

Гостиница «Рассвет», уже в сумерках. Наконец то, о чём мечтал Андрюха. Гостиница, столовая и стоянка. У крыльца хозяин. Пожилой армянин. Зал с дальнобойщиками. Выпивающие мужики. Половина, кажется, дагестанцев. Лица из дорожного камня. Телевизор. Справа дверь в гостиницу, ящик для обуви с тапочками. Комнаты. Занавески, коврики, взбитые подушки в цветных наволочках. Хозяин многозначительно помалкивает. Мол, у меня-то всё как раз как надо. Баня, правда, относительная, но топится круглосуточно углём. Сортир тоже пока как в деревне. Всё в стадии стройки. Площадка завалена стройматериалами.

Зато в кафе-гостинице дым коромыслом – штук пять женщин в синих передничках бегают кто с вёдрами, кто с чем. После смены хозяин развозит их по деревням на 16‑тиклапанной «Волге». Полнолиций, пожилой, ходит, маячит везде, с полулыбкой. Красноглазый, глаза хитрющие, будто чуть пьяные, застывшее выражение, будто всё понимает, даже больше, чем надо. Я осмотрел номера, доложил Андрею (специально принижая положение):

– Пойдёт.

Хозяин:

– Пойдет – не то слово.

На улице сухо и студёно. Пар в бане, конечно, слабоватый. Но атмосфера во всём этом заведении особенная. Какая-то полудомашняя. Высокое крыльцо-сени. Девушка, вышедшая перекурить. Надо ложиться, вставать в пять часов, а всё равно жалко день, хочется посидеть, продлить. Что-то есть в этом жарком галдящем зальчике, где жадно съедается еда, и глаза водил открыто шарят по женским фигурам.

Перед сном выходил. Из тьмы с сияющими фарами заруливают тягачи. Что-то есть в стоящих мощно и спокойно тягачах… Что самое настоящее в жизни? Отдых после дороги. А что ещё лучше? Дорога домой, туда, где тебя ждут.

Утро. Заруливают тягачи. Фары в утренней синеве. В кафе мужики завтракают. Оживают после вечерней водки. Один парень говорит совсем по-крестьянски, по-сибирски: «Ись хочу, суп давай мне скорей!»

28 марта. «РАССВЕТ» – НОВОСИБИРСК

Отличная трасса. Прямая до горизонта. Солнце встаёт точно по концу трассы, розовато-рыжеватое. Катится навстречу огненный шар. Блестит серый асфальт. Солончаковые степи, берёзовые колки. Ровная, безлюдная местность. Солнце, как прозрачный корабль, взлетело и светит высоко из мутного облака. Верстовые столбы, Красноярск, Иркутск, Чита – 3 с чем-то тыс. километров. Какие неподъёмные расстояния!

29 марта. НОВОСИБИРСК – КРАСНОЯРСК.

Кафе у дороги. Большое и приличное, как в городе, мы к таким не привыкли. Нет в нём живого жара, простой обстановки, обычнее здесь и скучнее. Под потолком крутятся вентиляторы-люстры. У кафе два дорогих немецких автомобиля. Столики сдвинуты, за ними дружно и громко празднуют свадьбу крепкие пожилые люди. Физиономии простые, крупные, один с бородой, баками, раскрасневшиеся, весёлые.

Отроги Салаира. Кемерово. Заводы. Мост, по которому, переваливаясь на ямах и трещинах, с пешеходной скоростью ползут машины.

Трасса. Спуски, подъёмы, низкогорье, остроконечный пихтач. Кафе. Грузовичок «тойота». Два кавказца. Женщина за стойкой – красивая, крепкая брюнетка, похожа на даму с карты. Мать там же работает. Мужичишко – в мангал дрова подбрасывает. Где заправка? Не знает. Видимо, нигде не был. Объявление «Продается трактор в разобранном виде и медвежья шкура». Шкура – 3 тысячи. Женщина с карты зашла в кухню, вышла с накрашенными губами.

Ближе к Красноярску кусок объездной грунтовки. Машин нет, тьма и кажется, будто не туда заехал. Чувствуем, что слишком поздно будем в городе и не удобно будет будить друзей. Ночуем в гостинице «808 километр».

29 марта. КРАСНОЯРСК – КРАСНОЯРСК

Езда по городу в поисках зажиганья на «вихрь».

30 марта. КРАСНОЯРСК – ЯРЦЕВО

Выезд ранним утром из Красноярска. Полная серебристых машин стоянка, иней добавляет серебристости. Встающее солнце, рыжеватый свет. Енисейский тракт.

Пустая дорога. Наконец настоящие сибирские деревни. Всё по-домашнему. В кафе водила (прямо свойский балагур из чёрно-белого фильма): «Здравствуйте, девочки. Пельмешек мне!» Девочкам лет по шестьдесят. Ведут свои сельские разговоры, еле перебрасываясь словами.

Уже в порядке вещей зайти в дом, расспросить, где лучше заправиться. Снежок. Деревни. Могилки вдоль трассы то там, то сям. Сухо, ясно, просто. Странно ехать вдоль Енисея, который привык видеть только с теплохода. Храм в Лесосибирске, современный, но очень красивый. Енисейск. Наличники, как объяснил Андрей – стиль «сибирское барокко». Монастырь, беловато-серый, в самом конце длинной стены, в углу с краю обломанный кривой кедр необыкновенной, трагической живописности. Как довершение всего того, что видели мы за долгую дорогу. Главный ствол, сломан и торчит обрубком, но сбоку, со стороны монастыря, изгибаясь, тянется к небу живой отстволок. Можно написать потрясающую картину. Чёрный кедр над грязно-белыми стенами старого монастыря. Сколько лет не белёного? Правда ли, что в этом монастыре всего восемь монахов?

Конец трассы. Налево уходит зимник – белая дорога в высоких снежных бортах. Ехать хорошо, приличная скорость, но едва проехали, всыпал сильнейший снег. Машину водит, видимость ноль. Снег валит такой, что не успевают справляться дворники, обрастают льдом, перестают чистить, приходится останавливаться, снимать с них лёд. Стекло во льду. Встречаем машины. Легковые и КамАЗы. Дорогу почти не видно – молоко, ждём вечера, из-под фар будет видать. Темнеет. Впереди сидит КамАЗ, его скинуло с дороги. Дальше съехавший с дороги «кировец» с ножом, он сел, пропуская микроавтобус. Пропустил и сам сел. Рядом раздетый мужик – в портках и рубахе. Вид, будто с бодуна. Налили ему водки, он выпил с удовольствием, но всё не хотел закусывать. Отдал Андрюхе бутерброд. Белая дорога с высоченным бортами, в коридоре тайги. Ночь. Я устраиваюсь на сиденье калачом, дремлю. Просыпаюсь, когда мы уже мчимся по широкой лесовозной дороге. Снег перестал. Меняемся с Андрюхой. К пяти утра подлетаем к Ярцеву. Минут двадцать колесим в поисках гостиницы. Долго будим сторожа. Спим до восьми утра.

31 марта. ЯРЦЕВО – БОР

Утром морозец за двадцать. Завтракаем, пьём чай, заряжаем термос. Гостиница – длинная изба вроде конторы или больницы, всё крашеное. Умывальник, бак с водой. Машина стоит напротив – на фоне магазина «Ермак». Когда трогаемся, морозно и сыто скрипят покрышки по снегу. Прочно, хорошо от этого на душе. Долго узнавали дорогу: зимник – эта целая паутина, главное, не уехать в какую-нибудь Колокольню.

Понимаем, что не сворачивать налево. Один правый поворот вызвал споры. Дорога изрыта КамАЗами, чуть не метровые траншеи. Лопату в руки. Пробились, дорога привела к деревне на берегу Енисея. Никулино. На обратном пути застряли. Из Никулина едет за сеном старовер. «Буран» на верёвочках. Выгнали машину.

– Может, по стопке?

Бутылку на капот, хлеб, закуску. Вроде весь мужичок разхристанный и сам весь на верёвочках, фуфайка вся истерзанная, а слово за слово – и лицо крепкое, медное, и говор, и суть прочная, и достоинство

Попрощались – и дальше. Дорога по соснякам, ослепительный снег и как лежачий штакетник – синие тени сосен, аж в глазах рябит. Перед Дубчесом жигуль, битком набитый кержаками, бороды во все стороны торчат, полно круглолицих девок.

Свороток с лесовозной дороги. На палке щиток с надписью «На Бор». Узкая, точно в ураловскую колею, снежная дорога в высоченных стенах, время от времени карманы. Между колеями пухлый снег. Едем на первой скорости. Машина чертит низом по снегу. Синие сумерки. Морозит, зарастают стекла.

Несколько раз садились, штурмую гору за Хахалевкой. Скидывало с дороги, правое колесо попадало между колеями, где снег не держит. Выкапывали машину, сдавали назад. Следы засевших КамАЗов. И снова вверх. Гора бесконечная. Сломалась лопата, которую купили в Лесосибирске – новодел, чёрная, блестящая. Мощная гора… Представлялся несущийся с грузом продуктов для Бора «Урал» или КамАЗ, весь в куржаке, с сахарно запудренными задними фонарями. Ехали и ехали, считали километры, и вдруг развилка на Сумароково, где нас терпеливо ждал, чтобы пропустить, «Урал». Всего 17 км до деревни.

У развилки стоит огромный «Урал» – как бык или боевой пёс, на высоких ногах. Двигатель работает эдакими периодами, расслабленно гоняя рык по кругу. Огромная изнанка крыла. Мост, рессоры. И водила, необычно молодой и маленький по сравнению с мощной машиной.

Ночной Бор. Андрюха, до этого очень осторожно ехавший, теперь разгорячённый битвой с горами, несётся с ночной скоростью. Так на ней и ворвались в Бор. Час ночи. Мороз под тридцать.

* * *

Сейчас в Бахте вся деревня в плотнейшем снегу, в огромных волнах и сугробах. С мороза ветер начинает шуметь, ошаривать дом, затевать свою, будто осмысленную, работу, вот и дом заскрипел, застучал отставшей доской, и кажется, переваливается по снежным волнам.

Всю неделю вижу во сне трассу, несётся под капот серый асфальт с трещинами и дырами, мелькает рваная бровка, и проносится сырая обочина с кафэшкой, дымящимся мангалом, разутым КамАЗом… И снова отхватывает, пропускает через себя, пережевывает душа огромные куски страны, перегоны: Уфа – Чебаркуль, Чебаркуль – Елуторовск, Новосибирск – Красноярск. Любая дорога по плечу, когда тебя ждут…

Трасса… Серая нитка, асфальтовая лента, то ровная, то в складках, то в насечку, как стиральная доска. Чья она? Есть ли у неё душа? Какая она? Холодная? Трудовая? Жестокая? Грубые, будто высеченные из уральского камня, лица дальнобойщиков… Две дымные струи сгоревшей соляры над тягачом, взбирающимся на перевал… Жаркие забегаловки…

Самое хорошее, пожалуй, чувство после короткого сна, когда утро начинает новую жизнь, списывает ошибки прошлого дня. Заработавший двигатель, ожившая машина, к которой уже так привык, что в Красноярске странно, что не надо ехать дальше – до Тихого океана. Синева, снег, морозец. Мороженая пыль, застывшая сухая грязь. Ещё хорошо, когда подъехал к заезжке и тебе говорят, что есть и места, и стоянка. И мы берём чекушку водки и знаем, что надо бы спать, но, несмотря на слипающиеся глаза, жалко ложиться, хочется ещё добавить, посидеть, обсудить дорогу. А обсудить есть что! Где Россия? Чья она? Может ли страна жить единым духом, порывом? Что будет, если каждый отделится? Как, какой волей одолеть такие пространства?

Условность трассы, как и железной дороги. В детстве Россия представлялась чем-то железнодорожным, с огоньками, свистками тепловозов, фигурой обходчика, казалась, страна такая в огоньках и в толщину, а на самом деле железная дорога – только нитка, и вся остальная толща не имеет к ней никакого отношения, живёт, забытая властями, своей загадочной жизнью. Для неё эта железная нитка – отдельная стрела, по которой проносятся охваченные дорогой люди. Так же и трасса. Асфальтовая нитка ничтожно мала по сравнению со всей территорией. Отходят в стороны просёлки, на вывесках названия деревень, городков, и такая глубь по сторонам…

Тысячи «почему»… Главное – почему Россия такая нищая и убитая? Почему ничего не изменилось за десять последних лет? Где русские? В мангалы дрова подбрасывают? Почему? Почему Япония не имеет полезных ископаемых и чудеса творит? Почему Россия при таких просторах и тяге людей к дороге не великая автомобильная держава? Почему единственные посёлки, где порядок и достаток – леспромхозные? И что происходит с этими посёлками, когда лес кончается? Что будет с нами, когда кончится нефть?

Тысячи «почему»… Почему за год на дорогах России гибнет больше, чем за всё время в региональных конфликтах? Как жить? Можно ли расставаться с любимой женщиной?

Что такое чувство хозяина в своей стране? Вспоминаю лето, стоящие у Бахты суда. Капитан допивает пиво и швыряет пустую бутылку в Енисей. В жесте шик: мол, есть ещё куда кидать, есть запас места. Даже кто-то из сказал насчёт помойки:

– А чё там думать, взял зимой в мешок скидал всё, на Енисей отвёз на «Буране», весной унесёт. Так многие делают.

Это в Енисей, который поит и кормит, на который молиться надо…

В Москве стоит машина на светофоре, и сидят в ней трое взрослых мужиков. Один из них открывает окно и выбрасывает на дорогу пакет, ещё гадость какую-то. Что это – не его дом? Не его страна? Или никто не объяснил ему, что гадить под себя нельзя? В юности жизнь кажется чем-то сверкающим, великолепным, а потом с середины начинает убивать людское неумение пользоваться этой жизнью, этой планетой, стремление всё испакостить, загадить, выбрать самое мелкое – комфорт ежесекундный и за грошовое удовольствие всё загубить: «Э-э, чё там о грустном, давайте, ребята, к столу!»

Вспоминал призрачные клубы столицы, несусветные и никому не нужные показы мод, телевизионные проекты, сжирающие миллионы, и думал, почему на эти деньги нельзя построить в России нормальные дороги? Вспоминал писателей, набрасывающихся на дармовую закуску на презентациях. И ведь не стыдятся, толкаются плечами, оттирают друг друга от колбасы, никто не скажет: «Да я и не сильно голодный, меня моя и дома неплохо накормила».

Вспоминаю вездесущий УТЭП. Почему он опять под ногами?

Дует ветер, скрипит дом, и давным-давно сизо-голубой Енисей в снежной пыли, волнистая кедровая даль должны успокоить, напитать безмятежностью, но в глазах – бессонная трасса. Видно, крепко прошла, пропахала по душе – лезвием боли, лезвием вопросов. Почему мужички кавказские так хватаются за работу? Потихонечку, копеечка к копеечке, затевают шашлыки, сначала на улице, уже в ларьке, и так, довольствуясь малым, цепляются за жизнь и набирают, набирают силу? Потом разбитый КамАЗ покупают, потом поновей. Почему мы говорим, глядя на них: да на хрен она сперлась, такая жизнь, терять уж свободу, продаваться – так за миллион! Вот, пока ждём миллион, и выдавят нас потихонечку отовсюду. Незаметно, шашлычок за шашлычком, копеечка к копеечке… Будем дрова для мангалов подносить. Где ты, Россия? Где постоялые дворы с крепкими хозяевами? Овсянниковыми, Красильниковыми? Почему, почему, почему? Это и к себе вопрос. Почему, писатель, сам перебиваешься кое-как, а может, разумнее написать что-нибудь для продажи, раз и навсегда разбогатеть, а потом уж и жить припеваючи, писать в достатке о чём хочешь, да и молодым помогать! Что? Правильно молчишь, писатель! Других ещё можно обмануть – себя никогда.