Чтобы не мешаться в избе, решили пока пожить в гостевой-охотничьей. Поодаль в ёлочках…

– Камин интересный! – сказала Марья про камин с печкой внутри. – Он, по-моему, всю вашу жизнь выражает.

– Ты открытый огонь любишь?

– С огнём у меня, я тебе говорила, особые отношения.

– Я, конечно, знаю, ну в общих совсем чертах… Про томскую твою жизнь… И хочу больше узнать, но неохота тебя торопить… Такие вещи должны сами…

– Сказаться… Да… Хорошо, что здесь как-то на отшибе… – Маша задумалась. – Там, конечно… хорошая история была.

– Мне Матвеич рассказывал кратенько. Меня это просто настолько будоражит, возмущает… Неужели в старинном Томске терема жгли и ничего сделать нельзя было?

– Правда, Андрей, правда. Жгли старинные избы… С резьбой… Карнизами… Наличниками… Всё горело! Ничего не спасло… Ни обереги на очельях, ни подзоры, ни лобани…

На улице залаяли собаки и раздался скрипучий топоток, стук в дверь и певучий голос:

– Андрюша, можно?

Маша развела руками и вздохнула, мол, ну вот – рассказала. На пороге стояла Любаня с тарелкой. Тарелка накрыта салфеточкой.

– Ну, заходи, заходи…

Любаня вбежала в унтайках, очень быстро, по-куропашьи (то есть в ниточку – без развала врозь), перебирая ногами, и завела на одной ноте, празднично-певчей:

– Андрюша, моя! Ой, а как девушку-то звать?

– Машей.

– Ма-а-ашенька, моя хорошая! Ой, да как неудобно! Извините. Ворвалась… Вот берите, только постряпала… С чайком попьёте!

– Спасибо. Да чё ты вдруг-то? Маш, переложить надо стряпанное…

– Да не на-до ни-ко-во… Потом. Всё потом! Вам посуда сейчас нужна! Ой, чё говорю такое! – прикрыла рот ладошкой. – Андрюша, моя хорошая, дай бог здоровья, ты говорят это… спекторов набираешь, дак может, моего Валерку возьмёшь, будь добрый… А? Ну всё, побежала, побежала. Но ты поимей, поимей в виду.

Дверь захлопнулась, и раздался скрипучий удаляющийся топоток.

– Поговорили, – качая головой, сказала Маша. – Андрей, что с тобой?

Андрюха сидел на диване неподвижно:

– Да ничего. Просто поражаюсь на людей. Она вот только что меня на три буквы не отправила. Натурально, как собака бросилась: «Вон отсюда!» Только что не залаяла… А потом с письмом бегала, что я речку хочу захватить. А теперь шанежки! И смех, и грех… Ну чё, чай ставлю?

Маша пожала плечами.

– Маш, ну это деревня…

– Ты когда свой дом доделаешь, то же самое будет? Я тогда тоже залаю!

– И выскочишь: «Во-о-он отсюда!» Маш, ну ты мне расскажи про Томск-то.

– Ну так вот. Жгли дельцы строительные, чтоб строить на этом месте, как они это называют, элитное жильё! Тоже терема свои, доходные дома. А в одном месте на углу кабак отгрохали «Фишбюргер»… В другом, правда, «Теремок». И я этот «Теремок» пуще «Бюргера» не взвидела! А глава, он сел потом. Он подписывал разрешения на стройки, и, по-моему, миллион или полтора стоила его закорючка. Было сборище в администрации, и я выступила в защиту деревянного зодчества. И главе в глаза сказала: «У вас 47 человек сгорело в этих пожарах. Вы за это на Страшном судище будете отвечать! Помирать-то не боитесь?»

Когда закончилось, он, мимо меня проходя, бросил: «Сама, значит, ты помирать не боишься? Так выходит?»

А потом иду по улице. Прямо по центру, вдоль гимназии мужской, там теперь контора газовиков огромных. Часов девять вечера. Март месяц, а холодно ещё, небушко ясное, высокое. На мне шапка меховая, высокая такая. Она… ну не как ведро, конечно. – Маша засмеялась. – Но в общем, там воздух между верхом и головой. Ударили сзади – упала…

Маша замолчала и насторожилась, потому что опять раздался собачий лай, звук снегохода и за ним шаги, но только увесистые, крепкие. В дверь постучали:

– Дома, хозяин?

– Дома, дома. Заходи.

Вошёл молодой парень:

– Здрассьте! Мимо еду, дай, думаю, зайду.

– Садись. – Андрей подвинул табуреточку.

– Не. Я это. Ты меня это… извини. Тот раз с анкетами-то. Мы же не знали, как оно там чего. Мы-то думали, это всё Бах этот мутит. Чтоб самому там орудовать. А так правильно всё. Я бы, если чё, егерем пошёл бы.

– Ну и ладно… Сказать честно, я рад, что так! – Андрей пожал руку.

– Лан, попёр. По сети поехал…

– Беда, – сказал Андрей, когда дверь закрылась, а выдохнул, только когда, взревев, уехал снегоход. – Так-то они нормальные ребята. С анкетами пришёл к ним. «Ну, мы посмотрим, подумаем, завтра зайди». Ладно. Завтра зашёл – «А мы их порвали!» Да с таким вызовом. Да и хрен, думаю, с вами!

– Как ты говоришь – деревня.

– Ну да. Извини ещё раз. Ударили сзади. Ты упала.

– Ну что? Ударили. Упала, – подчёркнуто бытово сказала Маша, – и, падая, обернулась, что ли. Два чеченца стоят. И что поразило, потом, уже конечно, когда всё вспоминать, укладывать в голове стала: глаза! Ничего не выражающие, кроме одного: какая это унылая, скучная работа. Они ещё ногами попинали… Да. И я, наверное, на секунду только сознание потеряла. А потом… Вот это чётко помню… Никогда не забуду. Такой шорох тяжёлый раздаётся, шины замедляются… А я на боку лежу, лицом к мостовой. И машина большая чёрная останавливается. Я только её низ вижу. Дверь приоткрывается – и нога. Как в фильме пошлейшем. Нога! В дорогущем ботинке коричневом, таком будто деревянном, знаешь, такая мебель под старину, с игрой тёмного и посветлей, будто вытертого – на швах, гранях… Ботинок такой остроносый, летучей такой формы… Туфля́-кабриолэ-э-эт… И голос: «Ну что, жива ещё?» И «ещё» будто отдельно. Через паузу. Всё это секунды. Тут студенты какие-то подбежали. Скорая. И вот что главное. Я раньше чего-то боялась, не понимала до конца, как у них всё устроено, а после этого – страх как рукой сняло. А вообще они все – не важно, кто – глава или разбойник последний – скучные невозможно, такие понятные все… Беда‑а‑а. – И она засмеялась.

– Ну почему меня с тобой не было! – рявкнул Андрюха, ударив себя кулаком по колену, по толстым зимним штанам.

Третьим был Петро, очень жеманно постучавшийся и запереминавшийся на улице:

– Чё, молодые, пойдёмьте обедать!

– Ща, Петро, пять минут.

Петро ускрипел.

– А уехала из-за этого?

– Нет, конечно. Другая история…

– А у нас?

– А здесь всё то же самое… Меня же Эльвира на должность пригласила. Освещать работу по развитию туризма… Северные народы… Трудоустройство их представителей, спивающихся. Чумы ставить. «Чума»! В перспективе оленеводство возрождать… Ну а оказалось всё по-другому. И свелось к дикому потоку рыбаков и рысканью на ревущих катерах в поисках рыбы. Посиделки, стол, щучьи котлеты, копчёный сиг, анекдоты похабные… А главное – бесконечный подогрев этой охоты на тайменя. Объявления… Зазывания… Просто пропаганда, накручивание этих рыбаков… И таких же туровозов, тоже желающих добить реки. Никаких, конечно, лицензий. Никакого оформления – прилетают с пилорамой, пилят лес и строят базы.

И представь, – Маша не унималась, – каждый день вокруг каждой базы по три катера, и в каждом по шесть морд. Ка-а-аждый день, начиная с весны… Выхлёстывается вся обычная рыба ради рыбного этого меню. А это же верховья, нерестилища… И план развития: кулинарные туры на Кандакан! – Маша широко открыла глаза и продекламировала: – Совместно с компанией «Додо Фишбюргер-групп»… «Фишбюргер»! Понимаешь? Ну, меня и сорвало! Я же молчать не могу… А главное… Мне смысл нужен… Я устроена так: не могу, когда дорогое… – она сглотнула… – изводят.

Помолчала.

– И вся эта возня карманная, ну, на тему своего прибытка – ну ничего не несёт в себе, ничего… А остальное знаешь: Эльвиркин ход… Главное, рассчитала же всё, – у пляжа… прищучила, хм, знала, когда я купаться пойду… Погодка ещё такая стояла… Солнышко… Но всё равно. – Маша просияла глазами. – Всё равно по-нашему вышло! Они же меня наказать хотели… А таким подарком одарили… Я и не представляю – если б я Щукой не побыла, с этой рекой не сроднилась… В истоке не постояла… – И тихо совсем: – Батю не увидела… Хм… – Она сказала совсем медленно, повернувшись к Андрею: – Если б ты меня не поцеловал тогда – я бы вверх ушла. В Батин Ключ. В Колыбельку. Насовсем. Стояла бы там… За вас, грешных… – она отвернулась, – молилась…

– Маша, я только на колени могу стать перед тобой…

Он рухнул и положил голову ей на колени. Она гладила:

– Стричься будем. М-м-м? У меня к тебе разговор серьёзный будет.

– Не пугай.

– Да нет, там не страшно. Наоборот – в прибавку.

– Тогда ладно. Но лучше сразу говори.

– Не… Я так не могу, когда каждую минуту кто-то врывается.

– Ну что, тогда едем на налимов сегодня? У меня лунки проверенные. Там точно никто мешать не будет.

– Едем-едем!

– Пошли обедать!