На льду стояла светящаяся круглая палатка, в печке потрескивали листвяжные полешки. Андрей достал деревянные удочки с выступом для намотки – утолщением с выступающими закрайками. С грубо отлитой конусной свинчаткой, куда впаян крючок.

– Вот колотушка, налимов по тыкве успокаивать… Валерьянка, мы называем. Вот удочки. На выбор – две ещё. Вдруг кто ещё завалится! В гости… – тихонько толкнул он Машу, засмеялся…

– Я тебя тогда валерьянкой!

– В общем, бери и так постукивай по дну балдой.

Андрей расставил на столике закуски, фляжку, две металлические стопочки. Маша какое-то время кандачила… Потом спросила задумчиво:

– Про что ты пишешь?

– Да про Батю и пишу… Он самый главный. Огромный прекрасный таймень, лиловый, с умными человеческими глазами. Такой отец речек. Книга так и называется «Батя». Его поймали и отпустили семь раз. С финалом только загвоздка. А в художественном смысле всё хорошо. «Бажовский ключ»!

– Как Бажовский ключ?

– Ну, я решил Бажовский ключ на восток продлить. Камни меняем на рыб. Они такие ожившие самоцветы будто… Драгоценные минералы, растворённые в бирюзовой горной воде. Таймень – это тёмный аметист, к хвосту переход на яшму… Торпеда из чёрного чароита… Из-под Кодарского хребта… У них же действительно осознанный взгляд, как у человека. Когда он смотрит на тебя сквозь воду. А ленок – смесь эвдиолита с пиритом, объёмное не то золото, не то обманка. По сравнению с тайменем, кстати, дурень полный… Хариус – бирюза и серый кварц… – Андрей аж прикрыл глаза, – И всё это вместе с горной водой даёт раствор немыслимой красоты. Знаешь, такое подпорожье в скалистых щеках, метра три глубины, с кручёным дрожащим пластом, вода ходит и вьётся упруго, а с утёса всё просвечивает насквозь. И такое слабение синевы к скальным берегам… И рыбина в этой закрученной синеве дрожит, разбивается на кусочки, кубики, завивается, дробится, исчезает, и непонятно, вода ли переплавляется в ленков и хариусов или, наоборот, они расцвечивают её толщу. И хариус словно со своим ярко-бирюзовым плавником… Светящимся парусом… Нефрит, малахит, изумруд…

– А щука? – вкрадчиво спросила Маша.

– А щука, – с воодушевлением продолжил Андрей, – это уже пониже градус минеральности, но тоже всё наше, природное, только с прослабкой, с примесью растений, подводных трав, качающихся в яме или в озере выше порога, который как плотина – в скальных воротах копит воду…

Андрей воткнул удочку в шуговый воротничок вокруг лунки. И поднял стопку:

– Но главное – самый драгоценный, горный цвет имеют глаза одной девушки. С щеками, которые чуть впалы, и так нежно выбраны, что сердце заходится… С глазами, трепетными, в которых серо-зелёное пламя бьётся, играет самоцветно и чудно. И с душой, такой же трепетной, горячей, готовой вступиться за родное, беззащитное. Неважно – горящие ли это избы или замученные рыбы. Дорогая моя Марья-Царевна – за твою прекрасную душу, без которой все бирюзовые очи – лишь гора бесцветной породы!

– Спасибо, Андрей-стрелок! Я чуть-чуть. – Она поставила стаканчик.

– Так, ты давай кандачь! Да. От так вот! И постукивай по дну балдой-то. Во. Чувствуешь.

– Чувствую. Стучит. Как речное сердечко… Молодец, что ты меня вытащил сюда. А то я всё думаю, когда ты со мной, Щучкой, поговоришь… Дома бы точно не дали…

– Конечно, не дали бы. Знаешь, кандачка от какого слова? Некоторые думают, что, мол, кантачить, ну вроде – с рыбой контакт… На са… О! – вдруг закричал Андрей и очень быстро заперебирал руками леску: – Так-так-так! А ты говоришь не клюёт!

– Я не говорила…

Вдруг раздался нудный знакомый голосок:

– Э-эээ… Многие по необразованности и не ведают, что «кандачить» происходит от тунгусского слова «канда» или «кондо», означающее «наживка»… эээ…

И Андрей вытащил и бросил на снег блестящего извивающегося Налима:

– Ооооо! Друг поморский, привет!

– Привет-то привет… – отвечал Налим, в пасти которого нелепо торчал крючок с тугуном – Да только вот имеются ли у тебя плоскогубый струмент? Губа-то не казённая…

– Обожди, обожди, щас вытащу… Ты, главно, не извивайся так! Маша, держи его… – С силой пошатывая вправо-влево пассатижами, он вытащил из налимьей челюсти крючище с куском тугуна:

– Есть!

– Может, мы его?.. – Маша кивнула на лунку.

– Конечно-конечно… Ещё не хватало… Старых друзей уважать надо… Всё, отпускай!

– Что значит – отпускай? – раздался вдруг скрипучий голос.

И Налим, косясь на фляжку и цепляясь хвостом за Машину ногу в новых унтайках с бисером по оленьему камусу, пронудил:

– Как-то не угостительно выходит. Да и, как говорится, старым знакомым есть о чём потолковать…

Пока Андрей, широко открыв рот и сияя глазами, пытался прийти в чувство от такого поворота дела, Маша сказала просто и покладисто:

– Садись с нами ужинать!

И добавила совершенно тоном Любы Байкаловой:

– Ну ты что, Андрей, надо же принять человека…

– Да, конечно, садись, друг любезный, гость поморский, кормилец сибирский. Маш, у тебя есть какая-нибудь там… эта, ну примочка… губу-то надо обработать…

– Да губа-то – это ерунда, – успокоенно и хозяйственно говорил Налим, устраиваясь на чурке и подбирая хвост. – В хорошей компании… и губа рвана – не рана. Нирвана. Язви её, хе-хе… Как тут Леща не вспомнить…

Андрей достал из кожаного походного цилиндрика ещё стопку, разлил и произнёс, начиная подлаживаться под налимий стиль:

– Ну, други мои, за такую встречу грех не опружить по кубку… за эту объединяющею…

– Пролубку! Имею в виду лунку. – и Налим солидно выпил стопку, замер, выпятив нижнюю губу с дырой от крючка и одобрительно поднял брови: – Недурственно весьма.

И не спеша закусил оленьей котлеткой.

– А! – спохватился Андрей – удочку держи. И сальце пробуй копчёное.

– О. Благодарствую, – между делом сказал Налим и, взяв удочку, отведал и сальца, прозрачненького с прожилкой.

Маша прыснула – и закашлялась в рукав. Андрей толкнул её ногой.

Налим продолжал:

– Дак вот, кхе-кхе, касательно кандачить и кантачить… – Он прожевал сальце и, вытащив балду из лунки, насадил на крюк коричневую шкурку и опустил кандачку. – Чё ж добру пропадать! – И снова опустил. – Народ наш в силу необразованности бывает чрезвычайно падок на скорые построения и порождает порой нелепицы. Согласно ряду источников Кандакан переводится с тунгусского как река удобная для подлёдного лова с помощью чума. Я, конечно, тот раз так скромно удалился… Но… что греха таить, как знать? Може, оно и сделало возможным сию встречу… Так что, Андрей Викторыч, хочу выпить эту здравицу за сей гостеприимный чум, за вас и за нашу, прошу заметить, нашу общую победу. За дело великое и правое!

– Друга, спасибо! До сих пор не верится…

Налим хоть и оживился, но умудрялся сохранять ровный ход рассказа:

– Признаться я, грешный, премного ревновал к братьям лососям, но что уж поделаешь… А тут краем уха слышал, Андрей Викторыч, твой сказ про речные самоцветы, про Батю-Тайменя… – И Налим снисходительно-наставнически сморщился: – Ну, только не Батю, не Батю: Батюшку, ну? И, слушая, признаюсь, замер благоговейно – настолько краснопевно и душеспасительно выписано… что даже не заметил, как ты нашего брата налима словом-то самоцветным и не удостоил… Хе-хе… Конечно, перу не прикажешь… Но не ропщу, ибо в Батюшкиной жизни и в самом Батюшке и впрямь сила и угодье есть великие… Потому столь пережить, сколь ему выпало – не дай восподе. – Налим помолчал и продолжил, торжественно вздохнув: – Эххх… Довелось и мне с ним беседовать. Но не к тому я, чтобы празднословить в тепле, да при буфете, а к пользе душевной, ибо в сказе его я вижу для книги твоей изрядный прибыток. Кой при всей краснопевности твоей, сам ты себе не устроишь. Ну, слушай.

В общем, выудили нашего Батюшку на мыша в Бирабчанском пороге. По-над нижним сливом подцепили, поделать ничо не могут, так буксером и сплавили под слев, в самый толкунец-то, кое-как до берега доташшили. Отцепили с грехом пополам… И тут такое началось: ну как же – сам Батюшка пожаловал! А это почти три пуда… породного аметисту! И всем охота с йим на патрет запечатлеться… Тут толстый один господин хватат его на руки, сам еле стоит, еле держит – и тащит. И на камнях поскользнувшись, ка-а-ак обрушится, причём сам-то чёрт тебя бей, а он Батюшку – ка-а-ак с хлёстом… о скальну плиту. – Налим невозможно наморщился. – Как хлобыстнёт, ой-ёй-ёй, ещё и головой его… При таком весе-то… А толстый-то вцепился в его, еле с ним встал в обнимку и всё ревёт лихоматом: сымай, сымай меня! И тут другой ещё не бащще: со штофчиком подбегат: «Давайте тогда возьмём экземпляр на кулинарну закуску, он всё равно теперь не жилец». И проводнику шептат: «Я тебе плачу, ну что, давай, берём? А? Да что ты мне тут на циркуляр шлёсся? Оно по договорённости». И камнем уже Батюшкину голову и выцеливат. Хорошо остальные вступились: «У нас циркуляр, что когда за глаз или до шаглов… А это не тот случа́й!» Охохо… Наливай, Андрей Викторыч! Сердце болит! А самое страшное, грит, откачка, когда тебе опосля этих мучений, когда ты еле жив… Когда до воли бы дожить, от рук этих уйти загребучих. Ан нет: тобой взад-впередь водят, как дразнят. На уход только настроисся – тебя назад. Будто бы от этого шаглам прокачка… Не-е-е, я тебе так скажу – это оне совесть свою прокачивают! Так-то вот… А Батюшка опосля того раза в Ключи и ушёл.

Эх! – Налим с силой воткнул удочку в снежную оторочку лунки: – … Эх, ребятки… растрогали вы меня до самой максы… и тем, что отпустили, – голос Налима задрожал, – …и что не отпустили… И всё это так… небывало… Удивительно… Жись… Она то тягово, нуда, заскорузье идёт, идёт, тянется… И думашь, ну когда, когда же просвет? Когда передых? А потом вдруг раз… как лучики сошлися… и вот оно… нежданно-нагаданно…

И он вдруг буквально затрясся от слёз, через равные промежутки пошлёпывая хвостом. Маша достала платок, привстала к Налиму, и тот беспомощно замер мордой навстречу, только часто смаргивая, пока она вытирала ему глаза.

– Ой, господи… – чуть не плакала сама Маша. – Ну что ж вы такие…

– Дорогие… – опять затрясся Налим, видно, вспомнив Любу Байкалову, – и это не хмель, не хмель говорит…

Налим собрался, вытер глаза, тряхнул головой.

– Что же я… Да… – Он взял стопку: – Я хочу знаете за что? За тебя, Андрей, за слово твое самоцветное!

Подняли и эту.

– Но вот чё, Кормилец ты наш любезный, коего разговорно влияние я уже на себе ощущаю пуще всякого протчего… – Он кивнул на стопку. – Я ведь себя почитаю виноватым перед вами, перед всем Подводным царством. Вы мне поверили, будто я за ваше Подводное вступился, а я ведь не за него вступился! Я вступился-то за царство Надводное и Сухопутное, где последние годы житья вовсе не стало. Потому что эти Эльвирообразные Фишбюргерные ведут себя так, будто всё это, – Андрей повёл рукой, – ничьё. А стало быть их. Так вот, Кормилец!

Кормилец, который по мере хмеления начал незаметно для себя снижать «градус диалекте́нья говоро́в», вдруг спохватился:

– Андрей Векторович! – «Векторович» прозвучало как признание «стратегецкой» Андрюхиной роли. – Андрей Векторович! – провозгласил Кормилец и вдруг прямо по-енисейски сельдючнул: – Ты, парень, за кого меня дёрзысь-то? Ты хоть Ленских спроси, хоть Анисейских, западэнцев этих Туруханских. Оне одно сказут: турезьм, он любые места может обратеть в цех… эээ… в цеха… в цехи!

– По производству потехи! – подсказал Андрей.

– Да! Развлекательна услуга. Сплатация природы заради личного капиталу. Отоптал и дале посол! – Дале Кормилец перешёл на общесибирскую частоту: – Добро, что такие, как ты, случаются, но это-то встречь! Это-то всему по́перек! Ты – да, ты вступился. Ты обрателся в губернат. Потому что тайга – она всему обитель и народна заначка. Она должна в девстве быть! И для балансу, и горожанам в острастку и чаянье. А для таких, как ты, она храм и первейшее снадобье. И вдруг кто-то впиратца и начинат твоим же лекарством и торговать. Посередь Храма. С каких щей борщей-то? Значит, вам барыш – а нам шыш? Имя́ прибель, а нам погибель?! Не-ет, друзья дорогие, так не делацца! У каждой реки свой образ есть, и не с вашею рожею менять его. Эдак недолго всю страну в туристическу зону обратить – а где жить-то тогда? Простому налиму… А ради прибыли – можно на чё хошь пойти. Прибыль, она ничо не знат, окромя пупа свово. Одно хамство да панибратство… Ты бы послушал, как оне нас, Налимов, кличат. Мы, грят, всё Наликам отдадим… Ага, дождёсся от них. Врут, ясно море. Да и чё «всё», я так и не в ума.

Маша закатилась, и Андрей снова толкнул её…

– Эх, спасибо тебе, Налим-Кормилец. Спасибо на добром слове… И за Батюшкино отпускание особенно. Такого точно не выдумаешь. У меня видишь, какая история: с самоцветным-то словом всё хорошо, а вот придумывать, знаешь, заплетать сюжет какой-то – даже не скучно, а… как сказать – лукаво, что ли. Завлечь, чтобы потом скормить то, что тебе любо и без сюжету.

– И у меня! У меня так жа! – закричал Кормилец – Ибо настояща поэзия есть мгновенно озарение, а всё остальное – конструкцыя и не требоват Божьего дару!

– Абсолютно согласен! А в «Бате» там всё готово, только концовки нет. Нача́л не оттуда.

– Рыба, в смысле, книга, с хвоста пишется!

– Так точно! Вот и Марью-Царевну просил… С финалом подсобить.

– Не-не-не! – привычно замотала головой Маша. – Мы бабы-щуки по хозяйству: техническа поддержка! Ну и если приворжить… Хотя, – вдруг сказала серьёзно, – правда, мужики тоже не устают удивлять – самого важного и не помнят.

– Чего это мы не помним, интересно?

– А того, что там ещё должок висит…

– Какой должок?

– Такой. На хозяйственну подсобку…

– И ты молчала?

– Дак, будешь молчать, когда тебе и минуты с мил-другом побыть не дают.

– Марь-Царевна! Так не томи душу. Что за должок?

– Да как что? Одну просьбу можно по уговору.

– И можно сейчас просить?

– Можно, Андрей.

– Удивительно.

– Ну так что, Андрей Викторович? Слушаю тебя.

– Ох… Аж ознобило… Ну дак вот. Видел я во сне Белу Куропашку. Она в одно окно влетела, в другое вылетела и вот что молвила. Она молвила, что еслив я хочу концовку для книги, то мне надо на Русской Печке доехать по семьсот седьмому профилю до горы Чипкимакит и встретить на ней рассвет.

– На самой горе? – спросил Налим.

– На самой го… – сказал Андрей и осёкся, глядя на Марью-Царевну, глаза которой вдруг перестали смаргивать и как-то напряжённо остекленели и покраснели.

– Что? Что случилось?

Маша молчала. Потом, с усилием собравшись, сказала:

– Я, если честно, удивлена очень… Просто я думала, что ты решишь дом доделать… А когда про эту печку услышала…

– Маша, ну…

Маша, только махнула рукой…

– А так хорошо сидели, – сказал Кормилец.

– И это очень странно для меня. И я бы сказала, неразумно… Ещё её гнать куда-то… На весну глядя… Вместо того, чтобы со своего угла начать… Так не делается… Ты, в конце концов, отвечаешь за женщину!

Налим с опаской посмотрел на Машу, у которой начал подрагивать подбородок, и наладился к лунке:

– Андрей, я тогда… ненадолго, оставлю вас.

– Как?! Куда? Ты придешь?

– Да не сумлевайся. И это… у тебя есть карандаш и клочок бумаги?

– Ну есть, а как же? Я же не некоторые писателя́, у которых никогда ни ручки, ни бумажки… На держи.

Налим быстро взял карандаш с бумагой и унырнул в лунку. Слышно было удаляющийся голос: «Нюрка, а ну-ка, подь сюды»…

Андрей взял Машу за руку, но та сидела неподвижно. Потом лунка «кашлянула» и из неё выбрался Кормилец с бумагой в зубах:

– На, Андрей, зачитывай!

Андрей, не веря глазам, взял документ, исписанный аккуратно и с каллиграфическими хвостиками:

– Ну что? – И начал читать:

Царевне Подводной и Надводно —

Сухопутной Марии Даниловне Щукиной

От Налима, Кормильца Кандаканского

ПИСЬМО

Уважаемая сударыня Мария Даниловна. Мы, жители Кандаканского речного бассейна, знаем писателя Андрея Шляхова не первый год и высоко ценим его не только как известного художника слова, а и как ответственного гражданина, болеющего за рыбье дело и озабоченного котострафецким сокращением нашего поголовья. Его инициативу по организации Заказника «Река Кандакан» мы поддержали всеми шаглами и рады, что наша совместная работа привела к победе. Досталася она нам, чё греха таить, нелегко, не говоря уж об Андрее Викторовиче, который её приближал в потерю своему художественну творчеству. В настоящее время он работает над книгой о нашей рыбьей доле, для завершения которой ему до зарезу смертельного нужна творческа командировка в верховья реки Кандакан на гору Чипкимакит, что переводится с эвенкийского как Соболиная. Но не за соболями собирается туда наш Андрюша: ему край как наа проникнуться атмосферой места, где развиваются драматически оказии его сказа. Да и не пушными богатствами славна сия высота, откуль видать то, чего с других местов и не взвидется.

Гора Чипкимакит имет высоту 950 метров и находится на расстоянии 230 км от посёлка Кандакан в труднодоступном и чужедальном месте. Вертолётна заброска сейчас мало кому по карману, разле только богатым туристам и купцам-мироедам. Для похода на снегоходе требватца промежуточна заправка, да и рисково пускаться в такую даль в одново с грузом на технике, которая что называется на ладан дышит. С оленя́ми сегодня, сами знаете, проблема, а стольких собак, чтоб уехать на них на Чипкимакит, у Андрея Викторовича не водится. Равно как и вездехода. Поэтому единственное транспортно средствие, которое в данном обкладе может спасти задумку, это Русская Печка. Она не требует дорогостоящего нефтепродукту, что, ввиду отсутствия заправок, является преимуществом и дураку понятному (зачёркнуто) понятным. Она работает на самом доступном в тайге сырье – дровах, которых здесь в избытке, особенно на гарях. Бери для подклажи, какие хотишь – хошь кедровые, хоть листвяк (лучше листвяк – сахарны дрова!)

Печь является нагревающим устройством для отопления и приготовления пищи, поэтому при поездке на ней не потребуется ни палатка, ни зимовьё, ни ночёвка у костра (опосля которой какое в болото художественное творчество!) При желании в печи возможно и помыться.

А теперь самое главное. Русская Печка, как мы указали, конечно, и есть устройство для отопления, но для Андрея Викторыча она нечто гораздо большее. Иначе стал бы он на ей бока пролё… (зачёркнуто) проводить столько времени в душеспасительных размышлениях и мечтах о прекрасной Марье-Царевне. И проще все её кирпичи пересчитать, чем узнать, сколь на ней книг прочитано. И сколько написано!

Что ещё из нашего земного, обиходного может так согревать, питать и спасать? Выводить к свету-вершине? И раз уж пошёл такой разговор, приоткроем ишо завесу. У нас тут давно всё не как обычно, пора привыкнуть. Дак вот, может, для кого-то Русская Печь – это устройство, но для Андрея Шляхова она и опора, и притча, и иносказание – она и есть Великая Русская Литература! Где, если извёсточку отшелушить, такие имена откроются, что дух захватит и сердце зайдётся, и где каждый кирпичик, даром что с песка, а любого золотья дороже. И кто знает: может, в горнушке, куда рукавички ложатся, и для его кирпичика место уготовано?!

С тревогой великою узнали мы, что сама индея похода находится под угрозой, что печной аргиш русского писателя Шляхова предполагается заменить загонянием его на стройку дома, который и так будет достроен в летнее время, более пригодное для строительных, а такжа отделочных работ. Повторим, поход этот необходим всем нам, а не только отдельным ихтиологичеким представителям. Последнее подтверждается участием в проекте Куропашки с её наказом. О чём тут говорить, если даже куропатки понимают…

Подводя итог вышесказанному, мы, любезная Марья Даниловна, просим Вас пойти встречь и сделать литературну спедицу писателя Шляхова на Чипкимакитскую гору возможной. Ибо сие поможет не только уважить нашего Кандаканского подвижника, но и даст посредство в трудну для Родины пору поднять Русску Литературу на господствующу высоту. Крепко верим в Вас.

Заслуженный Кормилец и Налим Кандаканского бассейна по поручению Восточно-Сибирского общества окунёвых, карповых, осетровых и лососёвых рыб. И тресковых тож.

Кормилец сидел у печки вполоборота, подкладывая рыжие листвяжные дрова, и было видно его освещённое пламенем простецкое губастое лицо, наморщенное от жара. Марья-Царевна какое-то время сидела неподвижно. Потом молвила:

– Сказала бы я, что утро вечера мудренее, да только до утра недолго осталось. Можно и начинать. – Вздохнула. – А ты ведь, Андрей, меня надурил.

– Как надурил?

– Как надурил? Ты ведь финал просил. И всё равно по-своему повернул, заставил мою подмогу «печкой» пустить! Хитряк какой!

– Да нет, ты просто не знала сил своих. А я тебе помог.

– Да… Спасибо тебе. И я тебе помогу… Будь по-твоему. Пойдёт твоя Печка на Чипкимакит.

Андрей рухнул на колени, схватил её руку…

– Но с однем условием!

Андрей замер:

– Какем, душа моя?!

– Я с тобой поеду!

Тут Налим не выдержал:

– А я верил! Верил! Не знай, почему… Ну вот как? Как? Городска девочка… Всяки журфаки да прочие бяки… И так понять и поднять нашу душу речную… Простого налима… Мы же знаем тебя… Мне оден Хайрюз говорел: «Она как будто всё жизнь с нами…» От, веришь ли, Викторыч, у нас своих, местных, так не любили… Как её… От те и приезжыи! – И он захлопнул дверцу.

– Да уж верю… – говорил Андрей, снова беря Машу за руку, – и всё равно в толк не возьму, как Марья-Царевна с такой скоростью к Бате в доверие вошла?

– А побудешь в нашей рыбьей шкуре, – подмигнула Маша Налиму и толкнула его в плечо, – не то поймёшь!

– Там эта… – подхватил Налим, – плотностя другие! Хе-хе.

Андрей медленно встал:

– Ну что, други мои, сижу я… и до того мне плотностя происходящего переполняют сердце, что ввиду полнейшей несопоставимости самых слов, с тем, что сейчас на этом сердце творится, хочу я поднять эту чарку за вас, други мои, за тебя, Кормилец, ты Окормитель Сибирский, и за тебя, Марья-Царевна, и красу твою девичью!

– Поцелуй меня, – неслышно, губами сказала Маша и добавила уже громко: – У тебя же получилось… давеча.

– Ой, пойти, что ль, на погодку вглянуть… – сказал Налим и вышел из палатки…

– Корми-лец! – через минуту уже кричал Андрей. – Ты чё там, в трёх торосинах заблудился? Давай сюда…

Налим вошёл:

– Бр-р-р… Звездит!

Ребята сидели рядом, взявшись за руки. Налим некоторое время усаживался, кряхтел, а потом взял стопку и сказал негромко и торжественно:

– Можно?

Ребята кивнули.

Кормилец помолчал и, словно решившись, промолвил:

– Рад я за вас. Рад. Лучше и быть не может. И весь этот поход неспроста. И хорошо, что вы с него начинаете. Сам бы пошёл… – Налим задумался, видимо, представляя, как по стреле профиля в сопку уходит печка. И вьётся дымок… – Шкуры берите… И брезентик какой-нибудь, натянешь под углом, от трубички… Вообшэ красота… Щас днями-то вообще тепло будет, а там насты́ пойдут. Нормально уйдёте. У тебя большая она?

– Два на мет-семьдесят. Туда-то понятно уйдём. Обратно бы не встрять. Расквасит это хозяйство всё… Ручьи, главное…

– Да н-но! «Двойки», они вообще отлично идут. «Тройки» тяжеловаты, – морщась протянул Налим, – по дороге-то понятно, уйдешь на ней, там ей цены нет… А в целик – тяжелова-ата… – сказал он таким тоном, что ещё чуть-чуть – и последует, что у «четвёрок бортовая слабая» и в морозы «гидравлика задалбыват»: «Помню, у нас на Еробче-е-нах»…

Эх… – мечтательно сказал Кормилец, – как представлю – тепло такое под тобой, шкурой укрылся, как щитом… Снизу греет – мощенье теплейшее, брусча, паперьть, а сверху кучумчик сеется, студёное небо и звёздочки. Аж мураши… Потому что, ребятки мои, в этом, я бы сказал, единовременном принадлежии и подкладу домашнему, и небу бездонному – сила великая. Как в детстве – когда дитя в колясочке… Под окошечком. И снег падает… И чадо спящее в этом небе, как на выносе… И оно этому небу со снежинками даже боле принадлежит, чем родителям, что в тёплой горнице.

– Хорошо ты как сказал, Кормилец… – как-то особенно блестя глазами, сказала Маша…

– Да… А слово наше, оно так и собирается, по кирпичику… Но только… – Налим помолчал. – Ничего не стоит… без подвига.

Поэтому пиши, Андрей Викторыч! Действуй, не спорь ни с кем. И дай тебе Бох самого себя на чистую воду вывести… Оно ведь как – все эти пороги, падуны – оне, пока молодой, радуют. Спору нет, глядятся могуче, да зато и пены сколько! Потому с годами к истоку-то и тянет. А вода, она сила бегучая. Какой ни будь ключ, а он уже через версту с разбавой идёт, где с болотинки жижи прохватит, где ржавца с па́береги. И только одно может чистоту истока сберечь! Это слово… Береги его. А что скажу сейчас, оно Батино боле… Батюшкино… Мы с ним до-о-олго о тебе говорили… – слово «долго» он протянул с давнишней какой-то, задумчивой певучестью. Как из да-а-а-льнего детства, где бабушка и коляска под оконцем…

– Так вот… – вздохнул Налим. – Не слушай никого… Садись себе на Печеньку и поезжай в гору. К небу поближе. На всхожее солнце, знаешь, как славно… с Богом говорить. Хорошо будет… И столько откроется. И это небо… наше… восточно-сибирское, жгучее, кристальное, ясное… Родное до… – Налим вдруг куснул губу дробным, каким-то отчаянным кусом, но собрался, выправился, потрезвел голосом: – Вот ты его с теплом русского слова и соедини…

А Марью пуще всякого слова береги… У её с огнём свои счёты, у тебя с водой свои… Таким, как вы, на Руси всегда дело найдётся.