В верховья Кандакана можно было пробраться по профилям и тундрам, по таким же пряморезным путям, как и зимник, но безо всякой дороги… Полторы бочки бензина стояло у Кирюхи в верхней избушке, и с собой Андрей взял литров сто двадцать – по расстоянию должно хватить заглаза, но этот расчёт с печи да по карте – без учёта пухляка и наледей, поисков Колыбельки и холостых рывков в стороны.

Кирюха, как обычно, был занят, и, хотя при желании можно было уговорить ехать на пару, Андрей посчитал, что искать Щучку он должен один. Так и поехал. Сначала по Кандакану, потом по профилю вдоль улепленных снегом лиственниц, мимо сопок с ярко-белыми проплешинами…

Снег под вёсну держал прекрасно, и, пройдя заросший березником кусок, Андрей выехал на длинный кедровый подъём и долго шёл по прямому и чистому профилю. С подъёма открылся скалистый поворот реки – сверху она гляделась особенно дикой и прекрасной. Дул ветер в лицо, и до того было хорошо и так ладно забирала дорога, что он даже заговорил, обращаясь к Щучке:

– Ты знаешь, я, наверное, всегда буду так ехать… Хотя, когда долго едешь, бывает, начинает смазываться цель. Слово за слово, как в разговоре с умниками и коммерсантами. Когда начинаешь сползать, поддаваться доводам, которые у каждого свои… «Андрей, ведь не все такие, как ты, упёртые». Или: «большинство людей живут именно так – просто и без философий»… «Ну, люди начали своё дело, вложили в него силы, деньги… Неужели тебе не жалко? Всё равно идём к этому – никуда не денешься от цивилизации». Или совсем безбожное: «Ну не мы – так другой это сделает!»

Да мало ли чего не услышишь… А потом встряхнёт на кочке – и всё на место встанет: это моя земля и моё ощущение её образа! Поэтому – хотите его уродовать – валите домой и там хоть на ушах стойте, если вам позволят. А я буду жить по своим правилам. И отвоюю место, где никто не будет ничем торговать. Лишь бы мне найти тебя, Щучка моя дорогая!»

В первый день Андрей доехал до Кирюхиной базы. Уже вовсю тянуло весной, закат был просторным и ласковым, а поздним вечером расслабленно дышала темнота у избушки и ухала в тайге бородатая неясыть. Утро синело в окне недвижно и рано. День становился немеркнуще длинным.

Следующую ночь Андрюха ночевал у костра – соорудил нодью́ из сухой листвени. Одно бревно внизу, другое на нём, но держится не на колышках, как в охотничьих руководствах, а подвешено на журавле за берёзовый крючок – черешок крючка заточен на клин и всажен в листвяжную плоть. Рядом настелен пихтовый, мягкий даже на морозе, лапник. Андрей растянулся в спальнике и мгновенно заснул.

Проснулся рано и отправился в путь потемну, любя выезжать с фарой и наблюдать, как синеет, рыжеет, розовеет рассветное небо и бледнеет на снегу перистый свет фары… До вершины Кандакана добрался засветло. Кандакан превратился в узкий ручей меж каменных россыпей, волнисто залитых снегом. Вопреки ожиданиям лёд был крепкий, и Андрей без приключений доехал до места, которое ни с чем не спутать – берега расступились, и ручей вывел к скалке, стоящей вогнуто, как щиток или ладошка. Андрей думал, что под ладошкой будет промоина, но лёд оказался крепкий. Прошёл вбыструю развалочкой, пробуя топориком, сапогом разгребая снег. Глухо, твёрдо отзывался лёд. И летели синие осколки… Андрей съехал и начал разворачиваться – как лёд вдруг не выдержал. Андрей попытался газануть, выскочить лыжами на твёрдое, но только глухо забурлил выхлоп, и Андрей едва успел ткнуть кнопку. Снегоход, оседая задом, ухнул, и Андрей ушёл вместе с ним, не успев выпрыгнуть. Глубина была метра полтора, он выкарабкался на лёд, опираясь на руль, нащупывая, вытаптывая его ногами.

Зияла угловатая дыра. Утягивало течением осколки льда под рваную кромку. Снегоход ясно просвечивал жёлтым капотом, увеличенным и подплавленным клубящейся бирюзово-дымчатой водой… На фоне капота вилось, дробясь, тёмное тельце.

Андрей аж на четвереньки стал, несмотря на убийственный холод, облепляющий тело… Господи!.. Неужели она?! Ведь тогда и снегоход без борьбы выручим… Из воды медленно поднималась тень, но что-то не то в ней было, в её широком белёсом рте. Показалась мордочка – это был чахлый горно-северный налимчик с косицей бородёнки, как у Хоттабыча… На Тунгусках, Андрей слышал, их звали Лоптучишками.

– Здоро́во! … А ты… А где Щучка?

– Андрей Викторович? Здравствуйте! Она здесь. Здесь. Только она не может с вами разговаривать. После вашего поступка тяжело ей… Это же всё на жабрах оседает… Стоит она… Моется… Но помочь велела. Так что давайте… С чего начнём? – завхозовски спросил Налим. – Снегоход, наверное, вытащим?

– Да погоди, снегоход! Костёр надо… Я пока хоть портянки выжму. Заколею же…

– Ну что, тогда я сразу скажу портянкам: «разматывайтесь!» Или что у вас? У меня, если честно, это первый урок. Так что вы помогайте, говорите!

– Да какие портянки! Портянки я сам. – Андрей уже выливал из сапога воду. – Ты давай – костёр!

– А понял! У вас топор есть? Вижу. Топор, давай выскочи из скобки на ремне! Или как?

– Да вот он! Чё выскочи?! – Андрей вытащил топор, воткнул в снег.

– Топор, иди… Что ему сказать? Хворосту?

– Да бересты! И щепы пусть нарубит с вывортня! Смолёвой! – У Андрея уже зубы стучали.

– Понял! Понял! – сказал Лоптучишко. – Вы только не волнуйтесь. Так… Всё, отправил… Слушайте! Он не может найти вывортень! Топор! Топор, ответь Налиму Шнадцатому! Понял. Тогда просто с ёлочек – сухих этих веточек! Хворосту! Да! И бересты! Да. Вали трубу. Гнилая? Ладно, сгорит. Тащи, – заговорил тише, уже обращаясь к Андрею: – Говорит, этих… пней нет. Стоит листвень сухая. Её бы хорошо, но это пилу надо… – И заорал: – Хворосту! Хворосту побольше!

– Да какого хворосту? Ты чё, турист, што ль? Не путай его! Щепы надо смолёвой! Или сушинку любую… Слушай, а почему нельзя, чтоб костёр-то горел сразу?

– Почему нельзя? – вдруг заговорил Налим медленно и назидательно. – Интересные вы… Костёр-то ведь с чего палить надо? И вообще к таким случаям готовиться надо… Материал нужен качественный… Это вам не магази…

– Щучку нельзя позвать? – рыкнул Андрей.

– Нет. Велено не тревожить.

– Так! Понял. А вот теперь снегоход пусть выпрыгнет. Там пила.

– Хорошо. Щас попробуем. А саму нет – нельзя!

В это время прискакал топор, за ним куски бересты, гора сухих веток еловых и сухая ёлочка, прочертившая по снегу, как грабельками…

– Так! – кричал Налимишко. – Спички есть? Что, я командую спичкам вылезать?

– Какой вылезать… – еле выговаривал Андрей, – с тобой заколеешь к бабаю. Ночь впереди. Пиле скажи, чтоб листвень валила! Давай быстрее!

– Быстрее… – ворчал Лоптучина, – быстро – это только кошки… плодятся… Надо было всё зара…

Андрей не слушал. Он давно уже развернул запаенные в мешочек спички и чиркал цепенеющими пальцами… Бересту топор отодрал с мёртвой берёзы, трубу свалил и отрубил – такую из коры вытряхнешь – там мёрзлая гнилая древесина. Хорошо, топор наскоблил нежной, как папиросная бумага, бересты с живой берёзы. Да ещё кусочек с лопнутой – каменно твёрдый, но пальчато сходящей на тонкоту – розово-бежеватую… Топор-то не первый раз в тайге.

Андрея колотило. Холод лез по телу, стискивая при каждом движении – то прилипало, то отлипало ледяное железо, лезло под мышки и, что хуже всего, ломило ноги – отнимались мышцы. Наконец поджёг бересту. Загорелась трудно, пощёлкивая, чёрно чадя. Потянуло дегтярно. Пила уже отвязалась от багажника и стояла поодаль, обтекая. Вдруг из неё раздался натужный шебарток, будто она что-то вязкое пыталась прожевать.

– Да погоди! Ты чё делаешь-то?! – закричал истошно Андрюха. – Надо же воду из цилиндра вылить! Свечку-то вывиньтите, мастера!

– Это чё, тогда ключа просить надо? На сколько там, на девятнадцать? Ща сделаю! Держись! – прокричал Лоптучан уже на «ты».

Мокрый, полный воды железный ящичек отстегнул застёжки… Загрохотали, заворошились ключи, свечка запасная, изолента… Отвёртка чуть не проткнула прозрачную упаковку с предохранителями…

– Да, обождите вы все, проще самому! На хрен я связался с твоими чудесами налимьими… – пробормотал Андрей. Костёр из «хвороста» прогорел, низ просел, остался только чёрный каркас еловых веток и красные угольки внизу. Последний язычок пламени качнулся и умер. Угли мерцали чёрно-красно, берясь сединой. Холод пробирал до костей, особенно немела правая нога… Темнело. Андрей проснулся. Нодья догорала. Звёзды светили огромно и грозно.

В невыспатых, слезящихся глазах яркая Венера гляделась как дробящийся на огни зловещий корабль. Андрей подложил в костёр, но так и смог заснуть. Приснившееся наконец отошло, но осадок остался, и навалились мысли, дорожные-тревожные, с которыми лучший слад – пораньше одолеть… Андрей и выехал, как любил, по́-синю с фарой.

Днём солнышко хорошо прошивало холодный воздух. Андрей давно съехал на реку и осторожно шёл краем. Чёрно блистали полыньи в порогах… Под ключами наплавляло зелёные забереги. В ручьях, текущая из-под земли вода на несколько градусов теплее, и она плавит лёд со странно-сказочной силой. В одном из поворотов открылся Чипкимакит квадратным белым кубом. Пологой стороной гора смотрела на Андрея. Гранёный бок, видный вполоборта, был как припылённый кристалл.

Обычно речки рождаются на плоской высоте на какой-нибудь тундре. Кандакан же начинался в живеньком эдаком месте, со ступенчатыми скальными бережками, маленькими кедриками… Руслице уже узенькое, скалка подзакруглённая – так ладошка свечу прикрывает. Заиндевелый базальт в кубической сетке трещин, в белой пыли. Полынья под ладошкой. Ниже полыньи засахаренная промоина – в тепло промывало… Исток этот назывался Юктэ́ – по-эвенкийски «ручей», «ключ», «полынья».

Андрей заглушил снегоход и, затаив дыханье, подошёл к полынье. Сердце колотилось. Полынья ходила прозрачным дымчато-синим варевом, чуть плескалась на края, и они были в кружевной оторочке. Кое-где налитая стеклом кайма от водяной плоскости отставала, и там ходила своя волнушечка, с воздушинами, с серебром, оловом, и оно плавилось, пульсировало кружками, пузырями, овалами.

– Ну где же ты? Щучка моя! Ты меня слышишь? Прости меня! Пожалуйста!

Полынья молчала и наплавляла кружевное серебро.

Андрей заготовил сухого листвяга. Рыже-красного мяся с кристаллами смолы. Развёл костёр у полыньи и приготовился коротать ночь у нодьи. Садилось солнце. Ясное небо бледнело, догорало и отражалось в полынье нежной полярной зеленью. Пар над полыньёй густел.

Выверенная до кристальной чуткости настала ночь – с ранними звёздочками и нежным переходом от заката к синеве и черноте… И всё ухала бородатая неясыть, огромная, с филина, дымчато-серая совища. Самец подзывал самку, перелетая то ближе, то левее. «Ух. Ух-ух».

Андрей почти не спал, настолько естественно принимала обострённая душа происходящее вокруг. Под утро, когда мутной светаниной затеплилось с юга-востока небо со звёздочками, Андрей, сам не зная, чем ведомый и почему именно в эту секунду, встал и, скрипя снегом, подошёл к полынье и сел на корточки… Он просидел минуту, а может, и две – минуты лились так же плавно и отрешённо, как вода в Кандакане… И вдруг в свете фонарика медленно подошла Щучка и положила голову на ледяное кружевце.

– Прости меня! – сказал Андрей.

Щучка молчала…

– Ну, молви хоть слово! – Андрей заломил ледяное кружевце, намочив рукавицу – Так же нельзя…

– Что… Что ты наделал?! – еле слышно отозвалась Щучка. – Мы же тебе поверили… А ты чуть не сгубил всё.

– Ну, прости… У меня как помутнение… Бес попутал…

– Я понимаю, что у неё свои чары, но ты-то должен понимать… Ты же не меня обидел…

– Ну, прости! – вскричал Андрей.

– Не шуми… – Щучка помолчала – Батя здесь… Здесь особенное место. Особой чистоты… Все что-то выполняют, исполняют. А мне, видишь, все наши помогают… Вот кедровка орешков принесла… Вон глухари… смотри, сколько настригли кедровых иголочек… И кедрики… Стоят, замерли… Словно постриг принимают. Да-а… Ещё немного, и я…

– Что ты?

– Тоже здесь останусь. Если не произойдёт одно событие. Да. Никогда с тобой не говорила… в этом ключе…

– В этом Ключе! – горько скаламбурил Андрей. И вдруг словно колокольчики прокатились по округе – это взахлёб засмеялись белка на кедрике и синички-гаички.

– Видишь, насмешил их! Да, в этом Ключе. Но сам понимаешь, на всё воля чья. А ты что, впрямь тужить будешь?

– Щучка… О чём ты спрашиваешь?! И ты впрямь навсегда здесь останешься?!

– Здесь Батя стоит. Я молчать должна.

– Благословил?

– Сказал подумать. Не торопиться. А ты молодец, с анкетами хорошо поработал. Мы не ожидали…

Щучка помолчала и спросила как-то неуверенно, неожиданно мягко:

– Ты же не из-за Зеркальца приехал… Хотя всё равно… внутри нет-нет да и шепнёт кто-то – он Зеркальце хочет… пере… зарядить…

– Я сейчас его в Ключ брошу, если не веришь.

– Да верю, верю… Тихо только! Оно уже не будет работать. Да ты и так… справляешься. Лоптучанчик доложил… Гхе-гхе, – покашляла язвительно. – Нет, ну ты же са-а-ам всё хочешь делать, – протянула она по-дамски.

– Как Лоптучанчик?! – опешил Андрей.

– Так. Неважно…

Андрей помолчал…

– Ты на мой костёр пришла?

– У меня с огнём свои счёты. Ну да. Пришла.

– А что за счёты?

– Ну такие. Свои. Ты ничего про меня не знаешь. Ладно… – Она задумалась. – Знаешь, огонь из-под воды так странно выглядит. Старинно. Я ведь сначала и думать о тебе не хотела. Не то что смотреть. А потом, когда увидела сквозь прозрачную воду твоё лицо, освещённое костром… И росчерки искр, и звёзды над тобой… Ты знаешь… во мне как-то перевернулось всё… Думаю, ну что я… Ведь он столько прошёл всего, добрался… Не знаю… Я ведь давно на этот костёр смотрю.

У Андрея ком подкатил к горлу. Она помолчала:

– Хорошо, что ты приехал…

– А почему ты не спрашиваешь о… работе?

– А что спрашивать – все ждём решения. Постановления правительства региона. Ты всё, что мог, сделал.

– Нет, ну мало ли… Всякое бывает…

– Не всякое… Так. А… ты сетушечку-то выбрал поди?

– Да нет, на Кирю оставлял.

– Пускай стоит. Ну всё. Езжай с Богом!

– Я тебя увижу?

Но Щучка вильнула хвостом и ушла в синюю глыбь.

По открытой дороге Андрей пошёл ходом, проехав то место, где ночевал у нодьи и целя на Кирюхину базу. Уже стемнело, когда надо было пересечь огромную плоскую сопку, голую, с реденькими ёлочками и кедриками. Они стояли, олепленные снегом и прибитые ветрами до тихоокеанской приземистсти и распластанности. Неровные фигуры, то однорукие, то с квадратными снежными комьями во всю ёлочку. Посветлу профиль был виден уходящим в следующая сопку. Сейчас стояла ночь, а дорога была передута в ровное белое поле. И ветрище – не такой и сильный, но укатать хватит. И стрельнуло: значит, всё-таки приловило меня… не там, так здесь… Пришлось вытаптывать свою дорогу – метров сто пройдёт, вернётся, проедет. Снова – пройдёт, вернётся, проедет. Часа два ушло, но до базы доехал.