Той ветреной ночью север дорасчистил просторы, смахнул могучей рукой всякий намёк на непогодь и хмарь, и настала погода, совсем уже весенняя. Ночью морозило, а днём жарило солнце и, если остановиться, на чёрном сиденье снегохода снежная пыль превращалась в капли. Андрей задержался в своей избушке на участке Кирилла. Рыбачил хариузо́в, и было великолепно, что вовсю жжёт север вдоль по реке и на снегу горит на солнце ярко-рыжая хайрюзовая икра – на жарёху он порол рыбу сразу, пока не заколела.

Подпилил дров, сложил в поленницу листвень, поколотую пластами. Тащил их под мышками, как огромные прожилистые книги. Испытывая какое-то ученическое, послушническое чувство, которое обязательно переживёшь в тайге – в труде и одиночестве. Чувство спасительное и помогающее, дающее светлую силу, заряд-прибавку, которая выручает и на материке, и в любом другом месте. И он думал об этой прибавке, и о том, насколько она высока и нетленна по сравнению с прибылью, выжимаемой из тайги Эльвирообразными. И о брате Кирилле, вообще о мужиках, его товарищах, которые со своим святым отношением к тайге оказываются унизительно бессильными перед теми, для кого она лишь источник временной наживы. И что, если Кирилла лишить тайги, он погибнет, а такие, как Эльвира, мгновенно найдут другой повод для выгребки прибыли.

Кирилла, который должен был ехать на участок в этих же числах, он так и не дождался, и двинулся домой. Недалеко от деревни он встретил Кирилла:

– Здорово! – весело сказал Кирилл, который всегда сколь сильно смурнел от невзгод, столь же открыто и искренне радовался просветам.

– Чё, как дорога? – спросил он для проформы, хотя прекрасно видел, что дорога – хоть боком катись.

– Да отличная. Хоть боком катись.

– Да я вижу, что хоть боком катись, – сказал, сияя, Кирилл и, следуя канону, тут же поставил на место младшего братца: – Ты это… сетушку протряси свою, раз уж едешь, я не успел вчера.

Потом Кирилл помолчал и выпалил:

– Новость тут! Заказник утвердили. В совет бумага пришла!

– Да т-ты ч-чё! – И братовья обнялись.

Это было недалеко от посёлка, и Андрей ехал в нарастающем счастливом упоении, словно вся важность, весь размах, разлёт случившегося не мог дойти, поместиться в сердце и голове и нуждался в помощи налетающего ветра, ликующей весенней дали, которая тоже приходовала, обживала новость постепенно и словно не веря. Когда Андрей начинал пробивать Заказник, было полное незнание расстановки интересов и связей, привычное ощущение сопротивления каких-то чуждых и превосходящих сил. Каждая небольшая победа мгновенно лишала чувства яви, и начинало казаться, что ты в окружении небывалого и незаслуженного сна. Вот и сейчас требовалось время, чтобы случившееся дошло, стало частью тебя, а справедливость случившегося перестала казаться чьей-то оплошностью.

Ветер обжигал, но за стеклом было тепло от сияющего солнца. Уже показался остров, скалы с щербатыми поясами напротив посёлка, и под напором налетающего воздуха событие всё глубже вжимало в душу, поглощало, объединяя с окружающим в праздничное сияние. В этот момент Андрюха засмотрелся на черновину на берегу, соскочил с дороги, и его крепко тряхануло на торосине. Эта встряска окончательно утвердила в душе случившееся и налило таким счастьем победы, что он готов был расцеловать любое живое существо, любую тварь дрожащую, что попадётся на пути. Он увидел угольно-чёрного косача, который вылетел на лёд, обживая площадку для какой-то своей пробной подтоковки. Андрюха даже ломанулся к нему, но тот быстро слетел.

День стоял длинный, и Андрей решил «протрясти сетушку, раз уж едет» и подъехал в заплавленной снегом ледяной пирамидке, словно подводившей итог целой зимы. На неё были навалены, как на гербе, перекрещенные пешня и черпак. Он раздолбил пешнёй лёд и не спеша вытаскивал крошку черпаком из сетки, доращивал кучу новыми голубыми осколками, плавленно сияющими на солнце. Он ссадил пешней шкурку на черёмуховом крючке, и она, простоявшая во льду зиму, вдруг победно запахла весной.

Дымчатая вода ходила вверх-вниз. Андрей тянул сеть и вдруг, не веря своим очам, увидел в самом начале одним уголочком рта сидящую Щучку! И, прижав сеть коленом, глянув на небо и сопки, вздел руки, сжатые в кулаки, встряс ими победно, а потом наклонился и поцеловал Щучку в мокро-холодный и блестящий на солнце башмак морды.

В ту же секунду искрами горной воды, брызгами нездешнего света окатило, ослепило, закидало очи, натруженные дорогой, выжженные солнцем, продутые ветром, а когда он вытер их тылом измызганной рукавицы – предстала пред ним чудная де́вица со знакомым и прекрасным лицом…

– Ну, здравствуй, мой хороший! Я и есть Марья Щукина. С победой тебя!