Долго в запале шли беглецы вверх по горе. Миновали штольню, перевалили через вершину и уже медленно, но без остановок, тащились вниз по склону всё дальше и дальше от рудника. Совсем обессиленные, они остановились и рухнули под первую разлапистую ель только тогда, когда на тайгу уже опустилась беспроглядная ночь. Отдышавшись, наломали лапника и уложили на него беспамятную Аграфёну. Ванька снял сермяжный кафтан и бережно укрыл им так и не пришедшую в себя женщину. Убедившись, что Аграфёна дышит, оставили её в покое, посчитав сон лучшим лекарством. Другого всё равно не было. Да и ран никаких не обнаружили. Только лёгкая царапина на щеке от каменного осколка. Видимо, просто оглушило и слегка контузило. «Оклемается. Бог здоровьем не обидел…» – тепло подумал Ванька.

Беглецы разожгли костёр и стали устраивать свою лёжку. Удивительное дело: всё это время двое задир, охальник-семинарист и балагур-карманник, не кичились злоязычием, не ссорились, понимали друг друга с полуслова. Схожесть характеров оказалась весьма на руку в сложившихся непростых обстоятельствах. Поодиночке пропали бы…

– Амба, Санёк! Передохнём малость, да дале рванём, лишь только свет забрезжит. Недалече от рудника ушли. Надо поскорее к убежищу добраться, – бухнулся на лапник уставший Ванька.

Сашка Пугачёв уставился на него:

– К какому ещё убежищу?

– Мы с Полтора Ивана и Мироном Петровым ещё в первый побег там прятались. Дорогу я запомнил. – Он махнул рукой на очередное крутое взгорье. – Ещё пару горушек перевалим, выйдем к скальным отрогам. Вниз по ущелью и в ложбину меж скал, – пояснил Сиверцев и уверил недоумевающего семинариста: – Место шибко укромное. Чай, поди, и наш балаган ещё сохранился. Будем, как у Христа за пазухой.

Он подкинул в костёр смолистых веток, заботясь о тепле для Агафёны, и добавил:

– Ты первый покемарь, а я опосля.

– «Какой балаган, за какими горами-лесами?.. Хлеба-то ни куска». Господи, даруй мне, грешному, сон безмятежный и праведный. Аминь! – вздохнул Пугачёв, смежил глаза и тут же шумно засопел носом.

Ванька притулился к нему спиной, укрывшись краем длиннополого шабура семинариста. Пригрелся у пламени костра и незаметно для себя тоже провалился в тревожный сон. И не услышал, как вскоре на дым костра из чащобы тихо выехал вооружённый всадник. Остановился в пролеске, издали обозревая спящих. Сообразил, что те не опасны, ибо караула нет. Сами безоружны и числом всего трое. Он спешился, успокоил коня, затянув лёгким узлом узду вокруг берёзового ствола, и тихой сапой двинулся к кострищу. Кинув короткий взгляд на двоих человек, спящих под одним шабуром, остановился на третьем, укрытом сверху вполне справным кафтаном. Глаза разбойника загорелись: «Лёгкая пожива! И возиться не надо». Сдёрнул кафтан и застыл. На него смотрело изнурённое, мертвенно-бледное, но такое знакомое лицо… Нет, глаза были закрыты. Но он-то знал, на всю жизнь запомнил, что стоит ей поднять веки в оправе густого частокола ресниц, как на него брызнут смородиновой спелостью огромные, раскосые глаза. И сердце зайдётся, душа запоёт, тело затрепещет… «Аграфёна!»

Разбойник сначала растерялся, но быстро спохватился, завернул «добычу» в тот же кафтан, перекинул через плечо и подался обратно в подлесок. Не заметил, как шальная ветка зацепила серый вязаный платок и стянула его с головы пленницы. Качнула раз неподъёмную тяжесть и сбросила скользкую шерсть в рыхлый снег. Всадник наотмашь хлестнул чёрного, как мгла преисподней, коренастого мерина и быстро порысил назад по тропе. Едва заметная извилистая тропа скрытно вела по отвалу горы к курумнику[438] вдоль берега реки. Вильнула в потаённую глухомань, шмыгнула меж склонов двух гор в урманную[439] укромину и резко оборвалась на плоской ложбинке. Здесь, под чахоточно-тощими пихтами, притаилось варначье жильё – никудышная, наспех сколоченная заимка с неошкуренными бревенчатыми стенами, со временем покрывшимися болотно-ржавыми пятнами лишайников. Плоская обомшелая крыша из толстых тесин с годами так придавила к земле низкую постройку, что та по-старушечьи скособочилась и уткнулась тёмной дверью в снег. Крошечное волоковое[440] оконце, как будто исподлобья, с подозрением глядело на небольшое подворье, где под навесом стоял дымокур из ржавого жестяного бачка. А дальше виднелась щелястая стайка с пригоном для коня. Все постройки летом удачно скрывала окружавшая их со всех сторон густая поросль, зимой – толстый снежный покров.

Всадник спешился, взвалил на плечо свёрток и понёс в избёнку. Положил безмолвную ношу на топчан, застеленный разным тряпьём. Засветил огарок свечи и вгляделся в бледное лицо женщины, не понимая, почему та до сих пор в обмороке. «Уж жива ли?» Приложился ухом к груди, услышал тихий, как у воробушка, трепетный стук сердечка. И в это время Аграфёна открыла глаза. Сквозь зыбкую пелену забытья увидела низкий, закоптелый до черноты потолок, слабые отблески свечи и косматую мужскую башку с грязными липкими лохмами на своей груди. Ей стало тяжело и муторно. Она застонала, и мужик поднял на неё острые глаза.

– А, опамятовалась, зазноба? Ну-ну!

Перед лицом арестантки гнусно ухмылялась пятнистая, в гнилостных струпьях образина:

– Что? Попалась, цыпа?

Аграфёна ничего не понимала, но ей почему-то показался смутно знаком этот тягучий, вязкий, как патока, взгляд линяло-синих глаз. Незнакомец широко ощерился, отчего на щетинистых щеках, в буграх мокнущих нарывов, заиграли ямочки-завлекалочки. Лукаво подмигнул недоумевающей «добыче» и сладкоголосо проблеял:

Я Сибири не боюся,

Сибирь – наша сторона,

Кто милашечку полюбит,

Тот попробует ножа.

Что-то сильное торкнулось в памяти каторжанки. Страшно запекло в груди от давней боли. Сквозь корки струпьев и гноящиеся нарывы на бугристой физиономии проступил смутный облик пригожего луказского ухажёра-ссыльнопоселенца, который лихо наяривал на гармонике и заливисто распевал знакомую частушку. Она даже пошевелила смуглыми пальцами, вспоминая на ощупь мягкий шёлк его вьющихся светлых вихров. Но тут же из чёрного провала забвения, перебивая заманчивую трель обольстителя, послышался Аграфёне мучительный предсмертный хрип мужа. Увидела, будто наяву, как пальцы душегуба намертво вцепились в острый кадык постылого Константина, как в предсмертной агонии сучили по мятой простыне его шершавые пятки…

Аграфёна резко вскинулась и вскрикнула:

– Серге-е-ей?!

– Ну вот, вишь, красава, и припомнила односельца-полюбовничка, – удовлетворённо ухмыльнулся беглый Сергей Макеев и сел рядом. – Теперь будет об чём и побаять. Вишь, как судьба распорядилась встренуться нам. Знать, быть любови на старой закваске. Мне тут безбабно жить скушно, – и попытался примкнуть к пухлым губам.

Аграфёна сдвинула чёрные брови и отвернулась:

– Сгинь, чёртово отродье! Опостылел ты мне, Иуда, после судного поклёпа.

– Ты, баба, не бзыкай. Мне вить тож несладко пришлось. Суд-то меня обелил, да староста Ефим Игнатьвич с должности доверенного отлучил. На подозрении я у сотника. И со двора согнал. Поопасался Лыткин держать при себе покормщиком. Был я допрежде в жирном сыте и в тепле, а потом пришлось по чужим дворам мыкаться. За постную похлёбку и чёрный кус хрип гнуть на пашне и сенокосе. Да и то брали без охотки. Им надобно, штоб я пуп на работе рвал, а мне така житуха не по ндраву. Вот и сбёг я из-под надзора в тайгу.

Аграфёна слушала, а сама мучилась вопросом: «Как же так? Сибирь – она вона какая огромадная, сплошь тайга неодолимая, а свела-перехлестнула снова две давние, разведённые тропы-судьбы. Поистине, неисповедимы пути Господни…»

– Чем же теперь живёшь? В окружке по деревням подворовываешь? – сухо поинтересовалась каторжанка.

– Да что ты! – Он по-бабьи всплеснул ладонями, вскочил и снял со стены тяжёлый карабин с потресканным прикладом. Огладил шершавой ладонью короткий ствол, обмотанный свинцовой проволокой. Усмехнулся: – С такой дудоркой в деревню к старожилам даж не суйся. Там у кажного желопупа по нехилому винтарю. А чалдоны – мужики суровлевы. Чуть што, пальнут в лобешник и пошто приходил – не спросят.

Он снова повесил оружие на гвоздь. Глубоко вздохнул и пожаловался, рассчитывая на сочувствие бывшей зазнобы:

– Каб я по деревням, так што-нибудь путное промышлял бы. А так… лишь оборванки с утеклецов и достаются. Вот нынче каторжане с Малой Ирбы к Канску шибко побежали. Так я пятерых бегунцов по дороге встренул. Навёл ружжо и грю:

– Робя, скидывай шмутьё и складывай на обочину.

Дурачьё в смех:

– Будя, браток. Что с нас можно взять, кроме оборванок? Не шуткуй, а не то накостыляем. Глянь, нас много, а ты один.

Тогды я выстрелил, в ково схотел. Здоровый такой, плечистый мужичина. Ему б сваи заколачивать, иль молотом в кузне махать. Короче, остальные – за мной. Да куды там? Оне – пёхом, а я – на коне.

Луказский ухарь воодушевился, и блёклые буркалы заблестели охотничьим азартом:

– Отскочил от их подале. Перезарядил ружжо, вернулся и ишо одново ухлопал. Остальные в рассыпуху.

Сиплый голос убийцы захрипел злым торжеством:

– Догнал, драбалызнул што есть мочи прикладом по затылку. Колодник брык. Копыта врозь. Другой «жалом» в меня швырнул, да промахнулся.

Макеев скрежетнул зубами, достал из кармана и показал заточку с узким острым лезвием, сделанным из длинного гвоздя. Сетчатая оплётка из пеньковой бечёвки любовно обвивала деревянную ручку самоделки. Он вновь засунул нож в загашник и злобно процедил:

– Шустряком оказался. Юркнул в бурьян и юзом по овражку уполз.

И, как бы оправдываясь в досадной оплошке, виновато добавил:

– Некогды было ево искать.

Аграфёна похолодела.

– Молодой даж и не артачился ужо. Я ево верёвкой связал. А сам мертвяков до нитки разнагишал.

Душегуб огорчённо покачал крутой башкой:

– Эх-х! С таким трудом хабар промыслил, а он дрянью оказался. Одно лохматьё. Из путнева тока энтот чебак.

Макеев снял с гвоздя круглую шапку, самодовольно погладил ладонью её потёртый соболиный верх и напялил на себя.

– Так и где ж он? – замирая от ужаса, прерывисто прошептала Аграфёна.

– Хто? – не понял ссыльнопоселенец.

– Тот, связанный?

– А я ево тем ножичком, которым в меня ево товарищ запульнул, в лоскутья порезал, – просто ответил душегуб и озабоченно пояснил: – К чему мне захребетник? Корми ишо задарма обузу.

В немом ужасе женщина смотрела на бывшего любовника. А Сергей по-будничному порылся в груде тряпья, вынул синюю выцветшую рубаху.

– Да вот ишо дабовая[441] рубаха цельной досталась.

Прикинул приобретенье себе на грудь, но потом передумал. Бережно свернул и прибрал в связанный тюк около деревянной скамьи. Снял облюбованный чебак и с большим сожалением положил убор туда же.

Встретил застывший взгляд:

– На продажу. Чай, денег стоят. А я и так похожу. Перед кем тут жиганить-то?

– Што ж ты творишь, аспид подколодный? – стряхнула с себя жуткое оцепенение Аграфёна. – Пошто горемык заздря жизни лишаешь?

– А мне лишние зенки ни к чему, – окрысился ссыльнопоселенец.

Он наклонился, вытащил из-под топчана жестяную шкатулку, самодовольно погремел медяками над ухом и похвастался:

– Здря, не здря, а копеечка копится. – И мечтательная улыбка изуродовала рыхлую личину лиходея. – Копеечка к копеечке, будет капиталец. Пачпорт куплю, в мещане пропишусь, а там и лавку в городе открою. Озолотею-ю-ю. Глядишь, в люди выйду. Почётным гражданином Минусинска буду.

И уже деловито добавил:

– И ты мне в энтом деле пособишь. Шмотки тёмные[442]. Барахольщик за их гроши даёт. А ты тряпьё постирай да почини. Каин за их тогды больше запло́тит.

Аграфёна задохнулась от негодования. Отрывисто сказала:

– Не стану я омороки убиенных от кровей отстирывать, гнус болотный!

Макеев озадаченно заморгал линялыми глазами, а затем подошёл к топчану. Сел рядом, вкрадчиво посмотрел и по прежней привычке ощерился в обольстительной улыбке:

– Ты прикинь. Накопим деньгу. Заживём, дорогушечка, как мечталось в Луказском. Вместе будем, как сыр в масле кататься.

Её замутило, и она шарахнулась от душегуба. Отодвинулась, забилась в тёмный угол, брезгливо выпалила:

– Не бывать тому. В замужье я.

– Мужатница? Как? Опеть? – разочарованно вопросил бывший любовник и притворно огорчился: – М-да-а… – Снова придвинулся и попытался обнять: – Впрочем, цыпа, когда это нам мешало? Помнишь, чай, как в бане жарко миловались, а потом муженька твово ухайдакали?

– Кабы знать, што ты изверь такой… – оттолкнула его Аграфёна. Тяжело вздохнула, и голос предательски дрогнул: – Я все локти себе обкусала, да сделанного не воротишь.

Она тут же взяла себя в руки, смерила бывшего любовника ненавистным взглядом:

– Рада, что Бог наказал тя, отобрал красу и фарт любовный. Шоб ты сгнил, аспид ползучий!

Помрачнев, Сергей прошипел ей:

– Слухай сюда. Не захошь по-хорошему, по-худому принужу.