Ванька Сиверцев проснулся первым от того, что носу стало вдруг нестерпимо щекотно. Он открыл глаза, увидел, как медленно падал пушистый белый снег, и улыбнулся:

– О, манна небесна! Пожалте к столу, алё-малё. – Он сел, глянул в сторону Аграфёны и, не обнаружив её, толкнул в бок сонного друга: – Харэ дрыхнуть. Подружья пропала.

Пугачёв вскинул чубатую башку, тоже обвёл очумелыми глазами небольшую чистинку. Пожал плечами, широко зевнул и предположил:

– Наверно, по нужде отошла баба. Подождём.

Сиверцев встал, поворошил уголья, подбросил веток, подул. Ни одна ветка не взялась огнём. Видимо, мешал снег, который становился гуще и плотнее. Ванька плюнул и бросил это занятие. Мол, всё равно уходить.

– Чой-то длинно она ходит, – усомнился он, начиная замерзать в одной поддёвке на рубахе.

– Поди, подале отошла. Бабы вить стыдливые.

Подождали ещё. Тут уже забеспокоился и семинарист:

– Поди, упёрлась, чёртова кукла, не знамо куды, и заблукала.

Сиверцев вскочил с места:

– Пошли искать, Саня. А то снежище след завалит.

Оба кинулись в хвойный глушак, громко звали Аграфёну, но кругом стояло глухое безмолвие. Только горное эхо глухо катило обратно их голоса.

– Глянь-ка! Это её плат. – Иван поднял заснеженную шалёнку, прижал к губам и торопливо спрятал на груди. И сразу стало теплее. Будто сама Аграфёна припала к его сердцу, согрела горячим дыханием…

– И след чужой, мужской, однако, – ещё раз пригляделся к тропе Пугачёв. – А тут коняка копытил, не иначе…

Они прошли вперёд, убедились, что на тропе только конские следы, и поспешили по ним, пока не замело совсем. Через некоторое время Иван остановился, спросил Пугачёва:

– А ты точно готов отбить Аграфёну, ежели что? У нас ни оружия, ни дубины… А конник-то, видать, сурьёзный.

– Иван, не робей, держи хрен бодрей. Знамо дело, я с тобой.

Он скинул с себя шабур и протянул Ивану:

– По очереди греться будем. А не то околеешь. И куды я без тебя? – не сдержался, проворчал на просиявшего товарища. – И не лыбься тут мне, душевёртка лупоглазая.

Извилисто змеиная, взъерошенная копытами тропа привела их к скрытной заимке. Они притаились в еловом подросте, разглядывая разбойничье становище. Ватажники ждали, когда же объявит себя лиходей-скрытник. Или скрытники. Это уж как повезёт. Но оттуда никто не выходил. И ни звука. Только во дворе, в жердяной загородке топтался рассёдланный вороной мерин, громко хрумкавший сено, брошенное в неструганные ясли.

– Коли конь один, а других следков вокруг нет, то и Аграфёнин умыкатель без пособников, – тихо заметил Ванька. – Враз навалимся, одолеем похитника.

Пригнувшись, они почти прокрались к хлипкой дверце. Но разбойничий конь учуял чужаков, плотно прижал к башке острые уши, широко раздул ноздри и недовольно всхрапнул. Преследователи опасливо замерли. Стоило им только тронуться с места, как чертяка-караульщик вскинул черногривую морду и пронзительно заржал.

Макеев проснулся, кинул подозрительный взгляд на дверь и весь подобрался, как болотная гадюка перед броском. Бугристая физиономия вмиг пошла тёмно-бурыми пятнами. Гнусная ухмылка ещё сильней обезобразила некогда пригожие черты.

– Никак хабар сам ко мне пожаловал? – оглянулся он на испуганно встрепенувшуюся Аграфёну. Резво вскочил, сорвал с гвоздя ружейный ремень и метнулся к пристенку. Схватил с полки берестяную коробку, суетливо всыпал в ствол карабина порох, вставил древесные пыжи. Быстро отмотал на стволе свинцовую проволоку и жёлтыми, крепкими зубами отгрыз от мотка два изрядных куска. Мгновенно зарядил ими оружие. Злобно оскалился, подскочил к двери и затих.

Аграфёна вскрикнула, сорвала бессильное, непослушное тело с топчана и одним прыжком упала на спину душегуба. Как кошка впилась ногтями в снулую физиономию. Макеев взвизгнул от боли, выронив оружие. Разжал «кошачьи когти» и с силой сбросил тело со спины. Развернулся и с размаху ударил кулаком, отшвырнув женщину на земляной пол. Сипло прошипел:

– Не замай, курва. Прибью.

Аграфёна встать не могла и отчаянно закричала:

– Тикайте! Стрелит!

Злодей зарычал и кинулся к ней. Навалился, придавил коленкой к земляному полу. Широкой ладонью заткнул запёкшийся рот. Аграфёна, изо всех сил выворачиваясь, с хрипом вцепилась зубами в гадкую ладонь и прокусила её до крови. Макеев взвыл, отдёрнул руку и, уже не колеблясь, цепкими пальцами сдавил тонкое горло бывшей любовницы.

– Сдохни, бесовка.

Хрустнули нежные шейные позвонки, и живое лицо странно застыло. А волосатые пальцы, злобно и бессознательно, всё давили и давили…

В хилую дверь крепко саданули ногами. Расхлябанная створа распахнулась, и через порог ввалились распалённые преследователи. Едучий смрад резко шибанул в лицо. Санька Пугачёв, зажав нос рукавом, первым вгляделся в сумрак заимки: «Фу… В берлоге медведя чище, чем в этом гадюшнике». Увидев на полу свару, пинком отшвырнул обезумевшего разбойника к стене. Но тот лишь поморщился и на коленях упорно потянулся к лежащему рядом ружейному ремню. Семинарист перехватил карабин, обрушив удар прикладом сначала на протянутую руку, а потом и на упрямую башку душегуба, тут же потерявшего сознание.

А Ванька сразу же кинулся к неподвижной Аграфёне, приник ухом к груди. Ничего не услышав, отчаянно затряс за плечи, бормоча и умоляя:

– Дыхай. Ну, дыхай же…

– Харэ, братан. Тщетно уже… – с сожалением признал Санька и, оглядевшись вокруг, сдёрнул с гвоздя попавшуюся на глаза тканую опояску. Накрепко связал Макееву руки за спиной, привалил тело к стене. И почувствовал тяжёлый взгляд очнувшегося разбойника. Не удержался, замахнулся на душегубца: – У-у, василиск смердючий. Каку красу загубил, изверг.

Сиверцев поднял голову, косо глянул на убивца. И в глубине потемневших от горя глаз сверкнули мстительные огоньки. Глухо сказал:

– Не трожь ево. Я сам со змеем подколодным разберусь.

Отступник-семинарист невольно поёжился и машинально сложил щёпоть в крестное знамение:

– Твоё право. Прости его, Господи…

Ванька огляделся, приметил свой кафтан на топчане и, несмотря на смрадную вонь, впихнул в него своё дрожащее от холода тело. Аграфёну завернули в найденную среди тряпья холщовину, вынесли на свежий воздух и положили под заснеженной елью. Сиверцев тяжело рухнул рядом на ствол выворотня. Слёз почему-то не было. Ссутулившись, долго смотрел, как падают снежинки на гладкое, без единой морщинки, красивое лицо. И почти не тают. Ванька залюбовался ею. Лёгкий ветерок игриво пошевеливал пушистые вьющиеся пряди. Вот сдвинулся один смолистый вьюнок и открыл косой шрамик на мертвенно-бледном лбу. «Откуда он у Аграфёны? Что я вообще знаю о докаторжной жизни этой, невозможно красивой женщины? Ничего не знаю. А теперь уже не узнаю никогда… Прощай, моя… несбывшаяся любовь». Он взволнованно поцеловал её, взял за руку. Солнечный луч блеснул отзывно на венчальном кольце, будто хотел сказать что-то. И Ванька понял. Снял обручальный завет, завернул в небольшую тряпицу и спрятал в потайной карман кафтана, шепча клятвенное обещание. Попутно вспомнил про шаль, что под рубахой грела его теплом Аграфёны. Выдохнул «спасибо» и прикрыл ею лицо покойницы. Вдруг ему тяжело сдавило грудь, дыхание на миг остановилось, и долго зревшие слёзы всё-таки хлынули наружу – горьким потоком признания в неразделённой любви…

И ни ему, ни охальнику Пугачёву не дано было сейчас видеть то, что неподвластно зрению живых людей. Сквозь снежную пелену, рядом с телом женщины медленно проявилась неподвижная тень кряжистого мужика в мохнатой собачьей дохе и в чёрной мерлушковой ушанке. В мощном, волосатом кулаке убиенный муж, Константин Шапошников, крепко сжимал преступную, узорчатую опояску. Помахав ею над телом, мрачно посмотрел на убиенную и низким, потусторонним голосом завёл:

– Каешься, лярва? Говоришь, все локти обгрызла? Ну, ну… На добре спасибо, – погрозил опояской, точно кнутом-плетью, и мрачно добавил: – А за грех всё одно поплатись.

Призрак-нелюдим наклонился, сильным рывком вынул из тела прозрачно-тонкую тень покойницы, сграбастал её в охапку и с диким хохотом вознёсся в пасмурное небо…

Ванька поднял заплаканное лицо и, обращаясь к сгинувшему побратиму Тихону, прошептал:

– Прости, братуха. Не уберёг твою жёнку.

Помолчал в глубоком покаянии, очнулся и обратился к Пугачёву, сдвинув уже по-деловому брови:

– Ты, Санёк, лопату в хозяйстве злодея пошукай. Могилку справить надобно. Да выведи-ка сюды изверга на правёж. Поспрошать хочу гада ползучего. И карабинчик прихвати. Сгодится.

Сашка Пугачёв, изведенный бездельем за время переживаний товарища, резво взялся за дело. Нашёл лопату в пристройке, даже кирку каторжанскую обнаружил. Рассуждал себе: «Кирка – самое то для мёрзлого слоя. А дале землица полегче будет. И лопатой сойдёт». Затем за шиворот выволок обвисшего, как куль с тряпьём, Сергея Макеева. Прикладом в спину поставил его на колени перед Сиверцевым, тоскливые глаза которого сразу вспыхнули недобрым огнём. Ваньша взял в руки оружие, и разбойник съёжился, понурив голову. Но карманник, как ни странно, велел развязать руки убийце. На молчаливое удивление Макеева ответил кривой ухмылкой:

– А ты чё думал? Едним патроном отделаться? Лёгкой смертушки не будет, злыдень. Мне не в интерес. Бери струмент. Копай могилу и заодно исповедуйся. Всё как на духу…

Убивец послушно принялся шуровать киркой, то и дело оборачиваясь в сторону Сиверцева. А тот, проверяя заряд, вкрадчиво начал:

– Во-первых, растихари-ка мне своё прозвище? А будешь молчать, мы тя и без спросу возьмём под красный галстух[443].

Безобразное лицо Макеева побледнело:

– Смутак.

– Сму-та-ак? – с раздумчивостью протянул карманник. – Што-то я о нём не слыхивал. Но бачу, ты нашего сукна епанча[444].

Он наморщил рябой узкий лоб и вопросительно посмотрел на Пугачёва. Санька ошарашенно выпалил:

– Ты што, Ваньша? Вчера ночью родился? Это ж тот тать, што на всю округу разбоем ославился. Он же наших ирбинских бегунцов убивает и до нитки разболакает.

– А-а-а… Помню, помню. В первом побеге было. Яков Шилов, когда хоронились в его сарае, баял про какого-то аспида. Теперь понятно, откуль у энтой змеюки столь барахлины, – до скрипа стиснул стылые челюсти карманник. Кивнул семинаристу: – Оглаголь нам, поповский отместник, што там по энтому случаю Святое Писание гласит?

– Хто похочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одёжу, – наугад брякнул Пугачёв, пытаясь понять мысль ватажника. Но тот досадливо поморщился:

– Бесовской базар! Ты ишо скажи: «Морду под оплеуху добровольно подставь». – Он сердито нахмурился на бестолковость опального семинариста. – Я не о барахле вовсе. Ты нам о законе возмездия оглаголь.

– Око за око. Зуб за зуб, – торжественно выпалил Санька, наконец, догадавшись, куда клонит товарищ.

– И жизнь за жизнь, – бесстрастно закончил Сиверцев. Кирка выпала из рук Макеева, и он бухнулся на колени:

– Браты. Не губите. За то вам весь хабар отдам.

– Хабар? – заинтересовался карманник. – Где-то я это уже слышал? Ну, и хде твой схрон?

– В избушке, под топчаном шкатулку упрятал.

– Санька, подержи-ка ружжо, присмотри за ним. Я пошурую в фатере.

Сиверцев юркнул в заимку и вскоре вынес в руках жестяную коробку. Нетерпеливо подёргал за тугую крышку, но она не поддавалась. Поддел лезвием и открыл шкатулку, что наполовину была набита тусклыми медяками. Почерпнув из кучки почерневшие копейки и пятаки, задумчиво стал пересыпать их с ладони на ладонь, вслушиваясь в негромкий звон медяков. Осуждающе покачал головой:

– А вить кажная копейка – чья-то жизня. Сколь грошиков, столь и бегунцов тобой лишены жизни.

И отдёрнул ладонь от потёртых кругляшей, словно обжёгся о раскалённые угли. Торопливо захлопнул жестяную крышку, положил шкатулку на ствол выворотня:

– Лады. Сгодится. Но… – Сиверцев цокнул языком и хитро прищурился, – маловато будет для откупа. – Мотнул головой в сторону покойницы: – Ты мне за энту житуху задолжал, злыдень. Ты копай, копай… Да поведай об ней всё без утайки. А там и порешаем…

Волосы на голове Ваньки встали дыбом, когда он услышал чудовищную историю жизни каторжанки. И замуж-то отдали насильно. И муж-то попался изверг и пьяница. И к любовнику кинулась, как в омут. И «омут» оказался гнилым болотом: затянул в преступление, а наказание на неё повесил. Вот и выходит, что чиста Аграфёна и невинна со всех сторон, а хлебнула горя и приняла смерть ни за что ни про что…

И решение сложилось само собой. Но вслух Иван не сказал ни слова, лишь подумал: «Ещё бы одного изверга сыскать, Пашку Жибинина…»

Молча зарыли неглубокую могилку. Закончив, воткнули крест из двух связанных палок. Постояли ещё в сокрушённом молчании. Сиверцев угрюмо буркнул:

– Ты б, рясоноша, хуть как-то отпел бы покойницу.

Распоп в смятении начал припоминать полагающиеся молитвы. На ум приходило отрывочное, сумбурное:

– Упокой, Господи, душу усопшей Аграфёны… Прости ей грехи вольные и невольные. Озари душу, омрачённую горестями земной жизни… Всели в райскую обитель. Ибо…

– …чиста и невинна, аки агнец небесный, – завершил карманник.

– Аминь, – согласился семинарист.

Убийцу Макеева снова связали, отвели в заимку, пристегнули к лавке ремнями. Сами, вспомнив, что второй день не евши, пошарили по столу и пристенным полкам, нашли в запасах разбойника какой-никакой харч и даже зелёное вино. Дружно возликовали. А поскольку харчиться в гадюшнике было «блевотно», вышли во двор и направились к могилке Аграфёны, чтобы заодно помянуть покойницу. По пути Ваньша свернул к коновязи, попроведать вороного, что остался без пригляду. Увидел, как тот жадно хватает снег, а рядом валяется пустое ведро, негодующе сплюнул:

– Дерьмо у тя хозяин! Не поит, не кормит… – подошёл к коню, угостил хлебом с ладони, погладил и крикнул Саньке: – Ты иди, я сейчас…

Бегом вернулся в избёнку, схватил ведро с водой, что стояло на лавке в углу, и понёс к выходу. Только открыл дверь, услышал сзади хриплый голос:

– А мне? Пить хочу до немоготы. Сушняк в горле…

– А тебе… – Сиверцев повернулся и обласкал Смутака приклеенной улыбкой. – Тебе уже без надобности, аспид.

Ближе к вечеру ватажники, снарядив коня тюками с провизией, уходили прочь, в сгущающийся сумрак тайги. А за их спинами гудело пламя и с бесовским треском оседали на землю чёрные брёвна лежбища аспида. Там, в адовом пекле возмездия, корёжился ошкуренный труп Смутака – разбойника, который теперь будет жить только в страшилках-небылицах.

Зато вскоре в этих злополучных местах появились слухи о другом разбойнике. Шайка Ваньки Свиста гуляла по округе вольготно и безбоязненно. Впервые леденящий душу посвист услышали обозники, которые зимой перевозили товары промышленников и купцов к базарному дню в богоспасаемый Минусинск. Сказывают, дело было так. Только обозные сани въехали на гору Тараску, бодро звеня медными колокольцами, как раздался оглушительный, залихватский свист. Лошади тревожно заржали, шарахнулись с наезженного тракта. А из глубокого придорожного оврага полезло варначьё, бабахая в небо из ружей и лихо размахивая топорами. Возчики сыпанули в разные стороны. Штраф за утрату товаров не мал, а житуха-то дороже. Утеклецов-ямщиков разбойники отловили, повязали, кучно усадили в длинные розвальни. А главному «ломовику» корявый атаман своеручно карандашом написал на бумажном обрывке расписку: «Возчикам не пенять. Боронились, как могли. Обоз пограбил я, Ванька Свист». Варнаки притулили расстроенного обозника на облучок розвальней, хлестко стегнули вожжами по крупу коренастого, мохноногого мерина и отправили матерящихся ямщиков с миром восвояси.

И пошли по минусинскому уезду побасёнки о сибирском «Робин Гуде». Мол, Ванька Свист хоть и лютый разбойник, а приписных крестьян милует. Даже оказывает им денежное вспоможение. А обездоленных каторжан укрывает в своей шайке. Грабит же только обозы и богатые амбары торгашей-лавочников. Часть награбленного тайно отдаёт бедствующим ссыльнопоселенцам. На купчин же и промышленников наводит смертный ужас дикой лютостью. Ежели словит оных на злосчастном тракте, обязательно своеручно ошкурит живьём. А кровавую кожу у самой обочины дороги железными гвоздями прибьёт к дереву. Упреждающий знак богатеям оставляет. Мол, не мироедничай, шкуродёр, а то сам без шкуры останешься.

Поговаривают, что Ванька Свист даже с управляющего Ирбинского завода Эрдмана умудряется брать дань. И тот даёт ежемесячные отступные в двадцать пять рублей ассигнациями, дабы не навлечь на свою голову бед «снизу». И помалкивает. Чтобы не пришла беда с другой стороны – «сверху».

Шепчут по углам, что варначий атаман неуловим. Ибо хитёр и очень осторожен, чему немало способствуют окрестные крестьяне и поселенцы. Сами никогда не выдадут своего Соловья-разбойника. А чуть что прознают о предстоящем наезде полицейских поимщиков, тайно «свистят» ему, предупреждают по-разному. Ищи-свищи теперь Ваньку Свиста…