Сумерки сгущались над рудничным поселением. Поротые на помосте ссыльнопоселенцы, что теснились в колодничьем околотке[429], перевязывали друг другу кровоточащие раны, тихо, но взволнованно переговаривались. Ходили жуткие слухи, что наутро им для острастки вырежут ноздри и выжгут «знаки» на лбу и щеках. И лишь потом водворят в прежние жилища под строгий надзор заводской администрации. Санька Пугачёв с этим смириться никак не мог и склонял узников к побегу. Мол, ежели вырваться из острога, то можно беспрепятственно бежать по тракту к Енисейску, а там прописаться в мещане. «На заставах, – убеждал отступник-семинарист, – ежели дать копейки две или три, таможенные инвалиды[430] пропуск чинят и без пачпортов». Сам он, хоть сейчас в побег, но одному не осилить из-за рваной спины. И хотя многие соглашались с его доводами, но вопросы оставались. Первая загвоздка была в часовом у околотка, вторая – в крепком карауле, выставленном Львом Дураковым у разбитых острожных ворот. Посомневались заводчане и решили дождаться дня, который и решит их нелёгкую участь. Санька уныло согласился и забурился в угол, в надежде, что хотя бы за ночь затянутся раны и перестанут мучить болью. Но ещё долго не мог уснуть, лёжа на животе. И придумывал всё новые варианты побега, сожалея, что не спросишь теперь совета у башковитого Бекетова…

Не спал в дремучей тайге и медведь-шатун. Он вышел по своим следам на левый склон Железной горы, долго и пристально смотрел в сторону поселения и принюхивался. Уж сколько дней солдаты не водили арестантов к Екатерининской штольне, лишив его охотничьего «промысла». И шатун-людоед никак не мог завалиться в спячку на голодный желудок. На этот раз чуткие ноздри хищника уловили опасные запахи железа, порохового дыма. Чуял лончак и густой, медный привкус крови. Этот крепкий настой смерти, витавший над людским поселением, будоражил голодного зверя. И когда темень накрыла чёрным саваном пойму с глухо рыдающей рекой, медведь спустился с горы. Но идти к кладбищу через рудничный посёлок не решился. Там, во дворах, заливались визгливым брёхом сторожевые псы. Он без труда прошёл через пролом башенных ворот в острог. В поисках поживы тихо обошёл каторжанские бараки, солдатские казармы и остановился возле околотка. Там запах крови в воздухе особенно сгущался. Но вдруг его перебил постылый смрад солдатской шинели. Впереди замаячил смутный силуэт караульного. Медведь вздыбил шерсть и подкрался к «добыче». Мощным броском подскочил, ударил когтистой лапой по ненавистной серошинельной спине и навалился на караульного солдата всей тушей. Часовой даже вскрикнуть не успел. Зверь впился клыками в горло и с хрустом стиснул их. Смерть наступила мгновенно. Приподняв жертву, лончак уверенно поволок её в тайгу, в свою берлогу, не желая ни с кем делить свою добычу.

Аграфёна Шапошникова металась по насыпи плотины, вслушивалась в шум стремнины, до рези в глазах вглядываясь в чёрную воду по берегам. Её будоражила безумная надежда на невозможное: «Вдруг да выплыл? Вдруг да прибило к берегу?» Сердце противилось очевидному. Не мог её могутный желанник безгласно и безропотно, как куль с песком, сгинуть в глубине реки. Каторжанка прижала смуглые ладони к груди и, не выдержав острой сердечной боли, осела наземь и безутешно застонала.

Вдруг сбоку раздался шорох сторожких шагов по гравийной насыпи плотины. Аграфёна встрепенулась и негромко позвала:

– Тихон.

– Алё-малё! Аграфёна, ты, чёй ли? – раздался из мглы знакомый голос.

– Я, – выдохнула разочарование каторжанка. – Ваньша?

– Жива, значит, – заключил карманник. – Про Тихона ничего не знашь?

– Всех каторжных потопили, – сдавленно ответила Аграфёна.

– Вишь как… – протянул Ванька Сиверцев, – значит, сгинул Тихон. Видел я, как «кислая шерсть» ево обступила, а боле ничо не видел. Карманник умолчал о том, что во время боя струхнул малость и прятался в пушечной башне.

– Остальные как?

– В околоток заперли.

Он осторожно тронул каторжанку за плечо:

– Сваливать надо, покаместь и нас не потопили.

– А другие как же? – ополчилась на него Аграфёна, уколов Ванькино рябоватое лицо жгучими искорками чёрных глаз.

Сиверцев отвёл вилючие глаза, виновато замялся:

– Я братухе заручался тока за тебя. А за других не в ответе… Тут уж каждый сам за себя. Нам бы как-то выбраться.

Но женщина упрямо мотнула головой:

– Ты хошь, так беги. А у меня заделье есть. Без тебя управлюсь.

Карманник удивлённо посмотрел на мрачную Аграфёну и понял: «Вред – баба. От задуманного не отступится. С места не сдвинешь и силком не уведёшь». Нехотя, но согласился:

– Верно гришь. Надобно подмочь братьям-арестантам. Давай подумаем, как их ослобонить?

Они скользнули к околотку, но к своему удивлению, сколь ни прислушивались, ни вглядывались в темноту, но часового не обнаружили. Винтовка и шапка валялись на земле. Ванька поднял их, оглядываясь по сторонам:

– Вилы в бок! Куды ж «шерстяной» задевался? Дристун, чё ли, напал, что впопыхах оружью бросил?

Аграфёна, увидев кровь на снегу, предположила худшее, но Ванька, наоборот, разулыбался:

– Однако мы вовремя. Сорву-ка я серьгу, пока нас не засекли. А ты настороже будь.

Он сбил прикладом ружья висячий замок и проскользнул внутрь помещения. Оглядел всех, сдёрнул с засаленных лохм серый картуз и ёрнически поклонился:

– Вечер в хату арестантскому обчеству!

«Обчество» оживилось, воспряло духом и зашумело:

– Ванька? Сиверцев? Жив, курилка.

– Серые, не хотите выскочить на волю?

– Чёрта тебе на шею! Каким макаром?

– Мы ж под караулом!

– Так шевелите коленями. «Свечу»[431] леший уволок, – добавил шёпотом.

– А караульные на башенных воротах? – вновь заволновались поселенцы и с надеждой посмотрели на «освободителя».

Сиверцев озадаченно почесал пятернёй лохматый затылок:

– Тут надо хорошо покумекать. «Кислой шерсти» надо бучу устроить, – вдруг осенило его. – Да такую, штоб они врассыпуху кинулись. А мы – в проём. А там… Наше вам почтение, генерал Кукушкин.

– А бабы? Детва? – заволновались семейные ссыльнопоселенцы.

– Их наказатели не тронут. А со временем и их изловчимся с рудника вывести, – обнадёжил всех Ванька Сиверцев.

– Што ж такое измыслить, штоб жути на «кислую шерсть» нагнать? – задумались поселенцы, но вдруг раздался спокойный голос:

– Я знаю.

В дверном проёме стояла Аграфёна Шапошникова. Бледная и решительная. Каторжанка обожгла взглядом притихших заводчан:

– Надо плотину взорвать.

Арестанты запереглядывались. Санька Пугачёв в раздумье поскрёб щетинистый подбородок:

– Бах! И всё?.. Ну ежели рвануть, то в такой замятине «шерстяным» точно не до нас будет. Но вот иде огненное зелье взять? У зелейных погребов стража.

Карманник неловко замялся, но всё-таки признался:

– Когда я с пушечной башни ворога бил, видел пороховой припас в бочках. Пушки-то мы разбили, а зарядные картузы[432] остались без пригляду.

– Так это ж самое то! – воодушевился опальный семинарист и крепко хлопнул по худощавому плечу карманника. – Скрадом вынуть оттуда порох можно?

– Можно. Когда я по лестнице спускался, никого не было.

– Покажешь, Ваньша? Божатушка[433] ты наш!

Сиверцев польщённо ухмыльнулся:

– Лады. Тока мне два товарища нужны. Один на стрём, другой – в подмогу.

– Робя, – позвал невер-семинарист, – кто со мной? Я бдети буду. Таскать не смогу, спина язвена.

Вызвался вольнонаёмный кузнец и ещё двое.

– Остальные схоронитесь в яме у плотины, – уже властно распорядился Ванька Сиверцев. – Ежелив чё, не поминайте лихом. Мало ль как дело обернётся? Кто уцелеет, пробирайтесь к Варначьему логу на горе Тараске. Баяли вечники[434], место скрытное, разбойничье. Солдаты же в глубокий овраг, в убежище гульных не рыскнут соваться.

Уже под покровом ночи заговорщики прокрались к башне. Пугачёв спрятался под узкой приставной лестницей. Сиверцев и жилистый, грузный коваль осторожно поднялись по скрипучим, рассохшимся ступеням на боевую площадку. Ванька чуткими пальцами карманника нащупал защёлку и тихо открыл дверь в круглое помещение пушечной башни. Он подобрал валявшийся рядом с деревянной бочкой пустой кожаный мешок и начал набивать кокоры[435] артиллерийскими пороховыми картузами. Сиверцев с трудом взвалил один продолговатый куль на острую хребтину, два других кокора без напряга подхватил под мышки мускулистый молотобоец.

Крадучись, спустились по шатким ступеням и вместе с Санькой Пугачёвым направились к реке. Ущербный месяц выглянул из-за кромки чёрной тучи, засеребрил речную рябь, высветлил путь скрытникам.

Недалеко от плотины, в земляной впадине, их с нетерпением ждали околоточные бегунцы и Аграфёна Шапошникова.

– Мы, – ткнул пальцем себе в грудь и указал на молотобойца и карманника церковный отступник, – пойдём на плотину, а вы бдите. Ежели што, свистните. У кого есть огниво?

Заядлый табакур-пудловщик вывернул карманы и нашёл случайно уцелевшее огниво.

– И я с вами, – вызвалась Аграфёна.

– Ишь, чё удумала. Не бабье это дело, – угрюмо буркнул молотобоец, взваливая на мускулистые плечи кожаные кокоры. – Не на гульбище идём. Тока под ногами путаться будешь.

– Возьмём, – уверенно вступился за неё карманник. – Всё одно не отстанет. Я её знаю. Упёртая. Ежлив што в башку втемяшила… – И он безнадёжно махнул рукой.

Всё делали быстро, но не столь по знанию дела, сколько по наитию. Молотобоец сложил кокоры на середине запруды. Сиверцев вытащил из загашника заточку из гвоздя, проткнул кожаные мешки и рассыпал серый порошок вокруг продолговатых тюков. Семинарист взял из кокора один из артиллерийских картузов, прорвал на нём прореху и тоже начал сыпать порох по плотинной насыпи. Аграфёна, ползая на коленях, разбрасывала ладошками липкий снег в сторону и затем сгребала пороховую россыпь в одну полосу. Наконец, серая линия пороха протянулась от огненного припаса к концу плотины. Ванька достал из кармана огниво:

– Как запалю трут, аля-улю! Чешите во все лопатки, штоб к архангелам не взлететь.

– Спаси осподи! – опасливо перекрестился грузный коваль. Сиверцев трясущимися руками начал бить кремнем о кресало. Но ему никак не удавалось добыть хотя бы одну искру. Тогда Аграфёна сердито вырвала огниво и резким, точным ударом высекла сноп искр. На труте вспыхнул слабенький язычок пламени. Каторжанка осторожно раздула огонёк и бросила на пороховую дорожку. Язычок пламени быстро побежал к кокорам.

– Тика-ай! – завопил карманник и первым сиганул от плотины, молясь на ходу, чтобы огневой заряд не взорвался до того, как он спрячется в схоронке. Санька Пугачёв и Аграфёна прыгнули следом, и все стали наблюдать за светящейся в темноте полоской. Вдруг предательски дунул ветерок, и сквозняк разорвал огненную ленту. Язычок пламени ослаб и как будто затух.

– Стухло, должно быть. Отсырело от снега, – шепнул упавшим голосом Санька. – И не сунушься с проверкой. Вдруг жахнет бисово зелие?

Внезапно Аграфёна выскочила из ямы и стремительно побежала к плотине.

– Стой, дурр-р-ра-баба! Мать твою перемать! – отчаянно заорал ей вслед молотобоец и потрясённо спросил Ваньку Сиверцева: – Твоя знакомка што, на всю бестолковку трахнутая? Даже не опнулась.

Опешивший карманник лишь онемело разевал рот, ожидая ужасной развязки. А каторжанка взбежала на плотину, рухнула на колени около пороховой дорожки и, обжигая пальцы, сгребла в ленту размётанный ветром окаём взрывчатки. Порох вновь пыхнул и на узкой ленте засветился бегучий смертоносный огонёк. Аграфёна кинулась к убежищу. Но только она сбежала с гравийной насыпи, как грянул взрыв. Взрывной волной каторжанку оторвало от земли, как лёгкое пёрышко, швырнуло на берег реки, засыпая землёй и щебнем. Длинное тело плотины судорожно вздрогнуло. В сумрачное небо вместе с клубами пыльного дыма взметнулись обломки свай, колотая щепа решётчатого режа[436], камни, комки глины, клочки заиленного мха, куски льда.

Когда столб взрыва осел, ссыльнопоселенцы увидели, что караул у въездной башни бросил пост и бестолково мечется по острожной площади. Пугачёв скомандовал ссыльнопоселенцам:

– Робя, дёргаем!

Заводчане врассыпную кинулись к бреши в воротах, но Сиверцев вдруг остановился. Санька дёрнул его за рукав:

– Ты чего застрял?

Но Ванька отрицательно мотнул башкой в сторону плотины:

– Там Аграфёна.

– Она, поди, живота лихована. Вона как шарахнуло, – возразил Санька Пугачёв.

Ванька поднял на него смятенные серые глаза, тоскливо пробормотал:

– Не могу я, распоп[437], её бросить. Заклялся побратиму. Проверить надо.

– Вот настырный! И я с тобой.

Вместе они побежали по берегу Ирбы к плотине. Но вскоре наткнулись на неподвижное тело, присыпанное щебнем и грязным снегом. Из-под обломков досок чёрной змеёй вилась смоляная коса.

– Вон она. – Сиверцев торопливо разгрёб засып, перевернул на спину женщину, испытующе вглядываясь в бледное лицо с плотно сомкнутыми веками.

Аграфёна застонала. Ванька обрадовался:

– Жива… кошка варначья. Окантужило тока.

– Воистину, у кошек девять жизней, – невольно вырвалось у церковного отступника. – Принимай её на загривок и улепётываем, пока солдатня не очухалась.

Пугачёв взвалил беспамятную мятежницу на худую хребтину карманника. Сам приладился бежать следом, поддерживая обвисшую ношу за ноги. Бегунцы шмыгнули через пролом воротных створ и торопливо пошли вверх по Железной горе. Но внезапный грохот обвала, рёв шумящей реки и громкий треск ломающихся лесин заставили их остановиться и оглянуться назад. Со склона горы они увидели, как неудержимо бесновалась Ирба. Взрыв беспощадно выдрал из плотины кусок плоти, река поднапрягла мускулистые струи и с накопленной годами яростью взломала вишняковые и ларевые прорезы «рабского ошейника». В зияющий зев хлынула вздыбленная мощная волна и с гневом обрушилась на железоделательный завод. С размаху хлестанула по корпусам доменной фабрики. Сокрушила стены заводской конторы. Снесла секретную колодничью палату и караульную избу. Затопила дома конторских служащих. Поток мутной воды раскручивал в бешеном водовороте ледяное крошево, обломки режа, доски от разбитого припасного амбара и брёвна из сарая для хранения леса. И только каким-то чудом обогнул стоящие на небольшом возвышении госпиталь и Екатерининскую церковь.

Беглецы поспешно поднимались к спасительной вершине Железной горы, а река меж тем грозно устремилась к рудничному посёлку. Но, словно решив его помиловать, утихла и мирно схлынула обратно, к скованному остатками льда руслу. Напоследок устрашающе поплескалась у подтопленных низких порогов изб мастеровщины и работного люда. Заилила и занесла смытой глиной их дворы, залила собачьи будки. Мокрые псы сидели на хлипких крышах конурок и жалобно скулили. Затем беглянка Ирба отвернула в сторону и понесла свободные от принудительного труда волны в широкие объятья вольной Тубы.

А жизнь на берегу продолжалась. На следующий день горный инженер Эрдман окончательно приступил к обязанностям управляющего заводом. Лейтенанту Льву Дуракову он приказал отловить разбежавшийся работный люд. И, после погони со злющими сторожевыми псами, пойманных заводчан, согласно письменному распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии», сначала наказали ста ударами кнута, а потом увеличили сроки каторги вдвое. Особо злостных, оказавших упорное сопротивление, бунтарей уже пожизненно заковали крест-накрест железными обручами.

Вскоре по распоряжению губернатора десять казаков во главе с младшим урядником Петром Сычом из Саянской станицы были окончательно прикомандированы к Ирбинскому заводу для несения постоянной строжайшей службы.

А в это время корчившаяся в родовых муках в церкви Святой Екатерины рудоразборщица благополучно разрешилась от бремени. Явился на свет раб Божий Василий Шадрин.

«Окрестить надобно новорожденного», – озаботился с улыбкой Михайло Попов, узнав новость. Наплескал в купель вольной ирбинской воды, освятил её, поднял глаза на икону Христа Спасителя и мысленно попросил прощения за нарушение неизменных правил святого ритуала: «Прости, Господи, недостойного твоего служителя, ибо скорое крещение сие произвожу не по моему хотению, а ради человеколюбия. По настоятельной просьбе родильницы. Нечиста она, а отказать не могу, ибо не ведает матерь, сохранят ли наказатели им жизнь. Не для себя, грешницы, просит она Царствия Небесного, а боится, что первородный грех отправит некрещёную душу в геенну адову».

Он принял младенчика из рук крёстной матери Лизки Жирёхи, погрузил новорожденное чадо в ледяную купель и сказал:

– Терпи, раб Божий, раз угораздило явиться в неправедный мир. То ли ишо тебе предстоит претерпеть?

Священник и подумать не мог, что не далёк от истины, что держит в руках будущего возмутителя старателей на одном из золотодобывающих приисков Енисейской губернии. И младенец дал понять это, заявив свой первый протест – завопил громко, во всю глотку…