– Но позво-о-льте, сударь! – протестующе взвизгнул горный инженер Эрдман, подкатив в пролётке к финальному акту побоища.
– Не позволю! – резко возразил Смешилов и развернулся к инженеру. – Бунташную заразу надо истреблять на корню!
Эрдман столкнулся с таким жёстким прицелом ястребиных глаз, что сразу вспотел. Малодушно опустил глаза. Сдёрнул за лаковый козырёк с головы фуражку со щегольским бархатным околышем. Суетливо пригладил ладошкой гладкий зачёс. Отёр белоснежным платочком испарину покрасневшего лба и упавшим голосом промямлил:
– А кто мне руду добывать будет? Мне этак и завод не запустить. Я… я буду жаловаться… губернатору.
– Я здесь бог и царь! – запальчиво клацнул зубами подпоручик. Но опомнился и надменно процедил: – Я, милсударь, к вашему сведению, и следую распоряжению его превосходительства.
Обер-офицер вынул из брючного кармана мятый секретный документ. Перед растерянным взором «временщика» промелькнуло: «…главнейших бунтовщиков казнить, а к остальным участникам восстания применить различные меры наказания…» Смешилов быстро выдернул документ из рук Эрдмана, чтобы тот не мог прочитать в тайной инструкции Степанова, что данная карательная мера предусматривалась только в крайнем случае – «ежели иные меры воздействия на бунтарей не возымеют должного воздействия». Довольный собой, подпоручик заметил:
– Ничего, Олег Дмитрич. Вам ещё этого скота нагонят. Так что в убытке не будете. Вы только больше не миндальничайте с каторжнёй. А теперь смотрите и учитесь, как нужно обходиться с этим быдлом. Впредь пригодится…
И снова повернулся ко Льву Дуракову. Тот, вытянувшись в струнку, пожирал глазами командира. Смешилов сжал в ухмылке тонкие губы и приказал:
– Гони на плотину и топи мерзавцев.
Затем искоса глянул на побелевшее лицо горного инженера и сухо добавил:
– Псы худородные. На них даже пули-то тратить жалко.
В эту минуту каратель вновь показался чистоплюю Эрдману зловещим кладбищенским вороном. Инженер съёжился и не смел уже возражать…
…Связанных по рукам арестантов выстроили в один ряд. За ними простиралась равнодушная гладь заводского пруда, затянутая прозрачной плёнкой тонкого ледка. С другой стороны плотины неукротимо рвалась на волю незамерзающая стремнина реки-каторжанки.
Лев Дураков браво промаршировал перед рядом пленников и объявил им «наказание за особые провинности». Каторжане с деланным равнодушием выслушали смертный приговор. Только с посеревших губ молодого первогодка-домушника невольно сорвалось умоляющее:
– Помилте…
– Цыц! – оборвал его стоящий рядом с ним пожилой каторжанин. – Пред «шерстью» духа не теряй. Замолчь…
Паренёк, не отрывая застывшего взгляда от бушующей стремнины реки, глухо спросил каторжанского «чалдона»:
– Дядька, а вправду бают, што когда строили плотину, начальство прятало в её тулово забитых каторжан?
– Брешут, – осторожно ответил старый каторжник. Пристально вгляделся в белое лицо парнишки и заверил: – Честное варнацкое.
– Не-е-е. Чую. На костях стоим, – жалобно скривил тот синюшные губы, и по впалым щекам потекли светлые детские слёзы.
Каторжанин плотно прижался костлявым плечом к его плечу и почувствовал, как тот дрожит. Ободряюще шепнул:
– Держи фасон, лучок-пучок. Это быстро… И чухнуться не успеешь.
Но тот смотрел на него непонимающим взглядом. Старый поднял голову в небо, и в этот момент тяжёлый солдатский приклад опустился на его спину. Парнишка рядом не успел ойкнуть, как сам полетел вслед дядьке. Но его худенькое тело не пошло сразу на дно, в стылые объятия смерти, а ещё долго крутилось, извивалось, подпрыгивало на бурунах, пока бурное течение не поволокло его вниз по реке.
После расправы над каторжанами, Лев Дураков вновь подскочил к подпоручику торжественно отрапортоваться. Он козырнул, разинул было рот, но внезапно его победную речь прервал тревожный гул церковного колокола. Солдаты смутились, сняли картузы и закрестились. Казаки, глядя на них, тоже сорвали с чубатых голов папахи. Смешилов раздражённо вскинул голову на колокольню и увидел тонкую женскую фигурку в арестантском халате, отчаянно, всем хрупким телом тянущую канат и заставлявшую колокол натужно стонать и скорбеть по убиенным. Он ткнул когтистым пальцем в сторону звонницы и гневно гаркнул Дуракову:
– Чего столбенеешь, остолоп? Проверь церковь. Наверняка там укрылись смутьяны.
– Есть! – ринулся исполнять приказание Лев Дураков, прихватив с собой десяток солдат, смятенные лица которых выдавали явное нежелание брать на себя грех осквернять святое место. Да и сам Дураков особо не лютовал. Смиренно постучал, вежливо попросил выдать варначьё.
Двери притвора настороженно заскрежетали, и к узкой щели приник боязливый глазок Михайлы Попова. Увидев солдат, священник оглянулся на замерших в страхе поселянок. Молодки, всхлипывая, прижимали к себе ребятишек. В углу корчилась в родовых муках беременная рудоразборщица. Около неё суетилась бабка-повитуха. Рядом с алтарём, уставив вверх остекленевшие глаза, вытянулся умерший от потери крови безногий садчик.
Взгляд служителя упал на сидевшую в каком-то окаменелом молчании каторжанку, что без его ведома забралась на колокольню и била в колокола. Михайло вспомнил её, венчанную им жёнку бунташного богатыря. Женщина в безутешном горе судорожно сжимала пальцами скомканный платок. Рядом сидела другая каторжанка, по-матерински прижав к себе головку плачущего малыша. Священник вздохнул: «Знать, Господь посылает мне новое испытание». Он скрепился духом, перекрестился и уже с чистой совестью кротко ответил лейтенанту:
– Окстись, раб Божий! В храме нет крамольников. Есть только смиренные прихожанки со чадами. Так и доложись военачальнику.
– Добром выдай каторжню. А не то… прикажу выбить двери! – не выдержал лейтенант и громко грохнул о дверь сапогом.
– Во власти Господа врата сии. Отступись, сын мой. Ибо жало смерти – грех великий, – елейным тенорком продолжал наставлять священник.
Тогда лейтенант-артиллерист скомандовал солдатам:
– Ломай.
Солдаты по команде разом навалились на двери. Затвор в железных скобах угрожающе затрещал.
– Не искушай, аспид, на брань, – гневливо затряс жидкой бородёнкой батюшка и размашисто осенил крестом толстые тесины. – Изыди, сатано. Анафеме предам! – в сердцах возопил он в дверную щель.
Солдаты нерешительно затоптались на паперти.
– Хуть под расстрел, ваш бродь. А с боем в храм не пойдём. Грех!
Лейтенант вынужден был вернуться к Смешилову и, виновато моргая выпученными глазами, доложил:
– Ваш благородие, там только бабы с детвой.
Но подпоручик свирепо гаркнул:
– Болван! Каторжанок арестовать. Вместе с выводком утопить. Нечего из волчат волков ростить.
– Никак не можно, – испуганно возразил Дураков. – Солдаты отказываются брать церковь приступом.
– Всех под трибунал отдам! – завопил обер-офицер.
– Не доводи солдат до греха, Иван Прокопьич, – угрюмо посоветовал подъехавший на коне Пётр Сыч. – Нам только ихнева бунта не доставало.
Смешилов не ответил. Стиснул зубы и процедил Дуракову:
– Пшёл вон, слизняк.
Расправившись с каторжанами, каратели погнали прикладами и нагайками мятежников – поселян и заводчан – к тесовому помосту на заводской площади. Их ждала своя экзекуция. Завидев идущих, острожный палач – дюжий мужичина в короткополой «сибирке» – скинул с плеч тёплый полушубок, свернул его и положил рядом с «кобылкой». Облачился в лёгкую овчинную безрукавку и закатал до самых локтей рукава пунцовой косоворотки. Он понимал, что сегодня ему придётся изрядно попотеть, чтобы за день перепороть целую толпу согнанных к «исправлению» преступников. Рядом с «кобылкой» уже стояла бадья с вымоченной в солёной воде лозой. На скамье лежал плетёный кнут с узлом на конце. Всё в полной готовности.
Один за другим поднимались заводчане на «лобное место». Скидывали отрепья и ложились на «кобылку». Вразумлял восстанщиков заплечник весьма усердно. Вымоченной тонкой лозой не драл, а заживо резал. Свист кнута, стоны изувечных, ропот толпы, всхлипы баб висели над площадью до той поры, пока палач окончательно не выдохся. Он обессиленно опустил руки со вздувшимися венами. Сел на лавку. Бугристой ладонью отёр обильный пот с низкого лба.
– Что за останов? – донеслось из возка.
– Дык рука отвалилась, ваш бродь, – угрюмо огрызнулся палач и кивнул башкой в сторону наказуемых. – Их, как вшей на гашнике… Пороть, не перепороть, а я один. Дайте помочи.
Смешилов подозвал к себе младшего урядника. Приказал Сычу:
– Впряги-ка своих молодцов. Пусть нагайками потешатся. А то мы эдак и до ночи не управимся.
Ветеран нахмурился, но распоряжение отдал. Вызвавшиеся добровольцы спешились, разложили на помосте рядами оставшихся небитых и взялись их драть нагайками. Сыч досадливо крякнул и под предлогом необходимости до темноты подобрать с поля боя раненых и убитых односумов, спросил дозволения у подпоручика удалиться с острожной площади. Тот, не отрывая хищных глаз от помоста, торопливо кивнул и приказал взять под свою команду несколько солдат-обозников, чтобы те тоже позаботились об убитых и уцелевших гарнизонных «инвалидах». Младший урядник с готовностью козырнул обер-офицеру и поспешил прочь от «лобного» места.
А площадь вновь взорвалась свистом плетева и стонами бунташников. Тем более что сам Смешилов, вытянув шею, зорко наблюдал за поркой. Бдел, чтоб служивые лупцевали бунтовщиков изрядно, без снисхождения и пощады. И хищная улыбка подтверждала его офицерское удовлетворение и даже наслаждение наблюдаемой картиной.
Временно управляющий Эрдман, напротив, нервно теребил тонкими пальцами форменную пуговицу на тёмно-синем кителе и боязливо косил взглядом на острый, загнутый вниз хрящ «клюва» обер-офицера. «Дал же Бог рожу!» К своему стыду, в этот ответственный момент он отчётливо осознавал, что сам смертельно боится подпоручика. До озноба под суконной шинелью. До зубовного скрежета. До тошноты…
Небольшой отряд «похоронщиков» отправился сначала на чистинку к земляному городку, а лишь затем, по окончании экзекуции, к рогаткам около Екатерининской церкви. Сначала разыскивали раненых и отправляли в заводской госпиталь к Зиновию Ноздре. После чего начали подбирать покойников. Их бережно складывали в обозные подводы для отправки к родне – в Минусинск и в Саянскую станицу.
Покончив с наказанием бунтовщиков, неутомимый Смешилов отбыл со своей командой из Малой Ирбы искоренять дух своевольства в приписных деревнях. Сычу с казаками приказал остаться на руднике, чтобы удерживать восстановленный порядок.
Но зря подпоручик надеялся на лёгкую прогулку. В Берёзовке он долго искал старосту, пока ему не донесли, что староста скрылся неведомо куда. Тогда он велел десятнику Ивану Лалетину немедля собрать крестьян в «сходню», где и объявил им милостивый Указ. Крестьянам предписывалось, «не чиня никакой противности», понести повинную и дать личную подписку исполнять указанные работы при заводе. А «за бесчестье» заводчика Патюкова и для «покрытия ущерба из-за останова работ по выжигу угля и прочее, взыскать с приписных крестьян тысячу рублей в его пользу». Народ ахнул, возмущённо загалдел и выпихнул к ответу Ивана Лалетина. Десятник потупился, низко поклонился обер-офицеру и заявил:
– Поскольку староста в отлучке, а мне доверенности к исполнению не дал, то взять на себя штрафной взыск не могу. А за обчество тож не заручусь.
Смешилов, и без того рассерженный задержкой, остервенел так, что острый кадык судорожно задёргался на жилистой шее, а глаза раскалились до бела. Он приказал солдатам вытащить лавку из общественной избы. Затем, для пущей острастки другим поселянам, на улице прилюдно выпорол батожьём несговорчивого десятника. После взбучки Лалетин поднялся со скамьи и, не поднимая глаз на односельчан, обещался выполнять все приказы начальства. Устрашённые берёзовцы повинились и дали подписку к выплате штрафа и выполнению заводских уроков.
Курагинский же старшина Демид Спиридонов встретил карателя хлебом-солью, принёс елейные «извинения» от себя и своего семейства. Лукавец так напористо обхаживал неподступного обер-офицера, так угощал щедрым застольем, что ублажённый Смешилов сменил гнев на милость. Свирепый подпоручик оставил курагинских непокорников без палочного внушения, но зато потребовал взыск в 5000 рублей. Правда, потом трудники Курагинского раскошеливаться не спешили и отбывали заводскую повинность через пень-колоду, о чём временно управляющий Ирбинским заводом Эрдман часто жаловался волостному голове. Мол, складно измышляют хитрые отговорки и всё ж отлынивают от заводских работ.
Вскоре Смешилов с командой усмирителей въехал в непокорное Детлово. Прежний староста деревни Лука Денисов сразу же притрусил к грозному подпоручику с ябедой на односельчан, которые изгнали его с выборной должности. Он бухнулся в ноги карателю, жалобно скривил бородавчатую физиономию:
– Ваш бродь, засту́пы прошу. Я в старостинской должности противностей властям никогда не чинил, а наоборот, всегда имел похвальности от управляющего заводом Сухорукова. Но самовольный староста Карп Мельников от должности меня отрешил и всё детловское обчество к возмущению и непослушанию до сих пор побуждает.
Он потёр мясистым кулаком снулые глаза и слёзно загнусил:
– Я же, убоясь напрасных от их себе побоев и даже смертного убивства… – Лука опасливо огляделся по сторонам, – я, ей-боже!.. Жить в своём домишке опасаюсь. Прячусь… у свата в подполье. Они ж заводского приказчика рогатиной покололи, – закончил он прерывистым шёпотом.
Подпоручик нахмурился и приказал служивым:
– Доставьте-ка ко мне своевольца… Как там его?
– Карп Мельников, – угодливо подсказал Лука Денисов и засеменил к выходу из избы-сходни. – Я вам и путя к ево усадьбе укажу.
Середняк Карп Мельников пришёл в сходню под конвоем двух солдат. Следом за ними толпились угрюмые деревенские мужики. Смешилов в упор уставился на народного ставленника:
– Ну, что скажешь, самовольщик?
Карп сорвал с кудлатой башки серую волкошапку, сшибся с твёрдым взглядом обер-офицера и решительно отрезал:
– Мы Его Величеству повинуемся, но подписками обязаться не единый не намерен и не будет.
– Что?! – взвился с места подпоручик. – Я вас к покорству военною рукою-то принужу. Взять под караул настырника!
Солдаты кинулись вязать Карпу руки, но он оттолкнул их, кинулся в толпу и сумел скрыться в скопище народа. Сколь ни рыскали солдаты по деревне, а выдачи им самовольного старосты не было. Детловцы, как один, твердили: «Укрылся Карп гдей-то в тайге. Ввыклому[422] волчатнику путь не заказан. Сыщи теперича ево логовище».
Большую часть детловских мужиков озверевший подпоручик порол до тех пор, пока они не стали сами просить к подписке бумаги и чернил. Треть деревенских мужиков скрылось в таёжных урочищах. Староста-отставник Лука Денисов властью обер-офицера вновь был водворён на «мирское» служение. Ему был поручен взыск штрафа с детловцев на 8000 рублей.
В дальнейшем Смешилов убедился, что «выполнить нещадное наказание» всех ослушников невозможно, так как не все приписные деревни повинуются. Но под уговорами и нажимом местных богачей, старост и десятских деревни Мокино, Паначёво и Знаменка всё-таки уступили и за всех своих крестьян к послушанию Ирбинскому заводу подписками обязались.
На том и закончился поход подпоручика Ивана Смешилова. Он вернулся в Минусинск и лихо отрапортовал об успешном завершении карательной экспедиции. Минусинский городничий, в свою очередь, спешно отправил курьера в Красноярск с победной реляцией о разгроме Ирбинского бунта и понуждении приписных деревень к заводским повинностям.
И ни слова о причинах бунта, о послаблении повинностей, ни слова о возвращении заводчанам долга по денежному довольствию. И прочая…