Гарнизонный отряд, конная артиллерия и казаки браво шли по безлюдной улице заводского посёлка. Гнетущая тишина сгустилась над избами. Залихватский казацкий посвист, топот солдатских сапог, скрежет и лязг орудийных колёс, грохот повозок с пушечным боеприпасом, натужный храп тягловых и обозных лошадей разогнали даже стаи беспризорных дворняг, что с перепугу, жалобно поскуливая, забились под крылечки. Ни скрипа отворяемых калиток, ни любопытствующих старух и стариков на завалинках не было. Пустые дома безмолвно взирали на карателей бельмами бычьих пузырей. А вот заводская крепость враждебно ощетинилась каменными надолбами и отвесом плотно подогнанных толстых брёвен. Грозно дыбилась и большая проезжая башня с широкими воротами из толстых тесин. Из её узких бойниц безбоязненно глазели на неприятеля бородатые лица бунтовщиков, мелькали заплатанные полушубки мужиков или арестантские суконные халаты с жёлтыми бубновыми тузами на спине.

Хмурый мастеровой, с чёрной бородой от уха до уха, оторвался от бойницы и дрогнувшим голосом спросил Тихона Бекетова:

– Ватажник, чево будем делать? Их там уйма! Нам не совладать!

– Как чего? Драться будем, а в крепость не пустим, – жёстко ответил ему штрафник. – За святое дело стоим.

– Эх, братушки! Чем жить да плакать, лучше спеть да умереть! – распахнув чёрный азям, отчаянно рванул на груди синюю шерстяную рубаху один из заводчан.

– Легше всего нечаянная смерть, – рассудительно заметил Яков Шилов.

– Не спешите на тот свет, кабаков там нет, – сердито сверкнул на них тёмными глазами главарь. – Жди, паря, боя, не дрогни. Взробнешь, почитай себя уже мёртвым.

– Опояшем чресла на битву, народ Божий! – поддержал его Санька Пугачёв. И с размаху бухнул обушнёй по башенной стене так, что осыпалась кора с неошкуренных брёвен. Загудел грозно, протяжно: – Сё-ё, гря-я-яду, и возме-ездие моё со мно-ою. Амии-и-инь.

Яков Шилов снял широкополый треух с пожухлого стожка волос и набожно перекрестился на золочёные купола Екатерининской церкви:

– С богом, православные!

Дважды шла на приступ острожной крепости инвалидная гарнизонная команда. Солдатские шеренги редели под меткими выстрелами мятежников. Ни пехота, ни верховые казаки не могли близко подступиться к воротам большой проезжей башни. Сверху на них сыпались тяжёлые булыжники, осколки руды, обломки кирпичей, смолистые чурки, расколотые поленья, занозистая древесная щепа.

Наконец, Смешилов понял, что при такой напрасной убыли бойцов надо бить по воротам из пушек прямой наводкой. Лейтенант-артиллерист, приняв приказ, звонко щёлкнул каблуками, бойко козырнул подпоручику и торопливо побежал к орудийным расчётам. По его команде орудийные номера развернули полковые пушки в сторону крепости, расторопно зарядив их смертельной начинкой. Лейтенант Дураков крутанул и без того лихо вздыбленный ус и оглушительно рявкнул:

– Пер-рвое орудие… пли!

– Второе-е… пли!

Грянули выстрелы. Чугунные ядра без труда разбили в щепки толстые плахи деревянных ворот и сразили наповал пятерых поселенцев, стоявших кучкой за теми воротами. Кряжистому пудловщику осколками сорвало лицо. Приземистому садчику оторвало ступни ног. Остальные были мертвы. Убитых тут же сволокли в кустарник, а безногого садчика потащили к церкви, потому что в забитый до отказа госпиталь нести было бесполезно. Да и лекарь Ноздря, хоть и находился при деле, был, как обычно, пьян. В отличие от своего наставника подлекарь Афонька Манрышин крутился среди мятежников. Теперь безопасным местом люди сочли церковь, куда уже вовсю устремились перепуганные бабы с детьми, подталкиваемые отчаянным криком Аграфёны Шапошниковой:

– В церковь! Бегите в церковь! Бог защитит…

Вдруг каторжанка краем глаза заметила рядом с собой Лизку Жирёху. Толстуха обеими руками подбирала отбившихся в суматохе детей и подгребала их к своим пухлым бокам. Аграфёна благодарно кивнула ей, и вот они уже вместе повели перепуганную ораву к Екатерининской церкви.

Аграфёна требовательно застучала смуглым кулачком в запертые двери:

– Батюшка, открой! Впусти свою паству.

Михайло Попов в это время стоял на коленях около иконостаса и истово молился на образ Христа Спасителя. Услышав стук, поп шустро вскочил с колен. Суетливо крестясь, пробормотал под нос:

– Изыйдите, нечестивцы. Ибо сборище беззаконных подобно куче пакли. И конец вам – геенна огненная.

Но, приникнув боязливым оком к дверной щели, поспешно распахнул створы. Гурьба воющих баб и ревущей детвы ввалилась в стены храма. Следом внесли раненого, который из-за потери крови был в глубоком обмороке. Подлекарь Афоня и Аграфёна тут же стали обихаживать его, перевязывая раны чем придётся. В ход шли платки поселянок и даже подолы юбок. Лизка Жирёха бродила среди женщин, раздавая детей и успокаивая что тех, что других, вытирая своим фартуком ребятне сопливые носы.

Михайло Попов сначала потерянно бродил по церкви, но потом укрепился духом. Трясущимися руками он возжёг свечи около образа Николая Мирликийского, рухнул на колени и, путая слова молитвы, начал вымаливать у чудотворца защиты для своей грешной паствы: «О, добрый наш пастырю и богомудрый наставниче, святителю Христов Николае! Твоё заступление призываю… Потщися, угодниче Божий, не остави жён сирых и их беззащитных чад в час грозный. Избави их от зол, находящихся среди нас. Отведи смерть лютую…»

Его монотонное бормотание начало успокаивать женщин и детей. Вой стих, а некоторые стали вслушиваться в охранные слова молитв и повторять за ним. Вскоре все прихожанки стояли на коленях перед иконой Богоматери. И под своды церкви потекли потоки молитвенных слов, отражаясь гулким эхом всеобщего отчаяния.

В это время Бекетов, оглушённый, как и все, кто находился на башне, пушечной пальбой, увидел, что гарнизонные солдаты, примкнув штыки, дружно устремились в образованную брешь, распахивая остатки крепостных ворот для прохода казаков.

– Испохвати вас, орда проклятая! – ругнулся он и грохнул своим громовым голосом, как скальным обвалом: – Р-р-робя! Все к вор-ротам!

Выхватил из-за пояса саблю Ермака и рванул вниз, наперерез серошинельной лаве. Следом за ним загомонили и кинулись в бой, прихватив подручный «струмент», остальные. И только безбашенный Ванька Сиверцев, увлечённо и прицельно, всё метал с башенной стены в головы противников камни и битые кирпичи, выкрикивая в азарте:

– Алярм-с, тралям-с! Ловите подарочек вам-с! Алё-малё!

Его задорные кричалки вызывали в солдатах немалую ярость и дикое желание как можно больней наказать наглецов. Пуля казалась им уже лёгкой смертью для каторжни. В ход шли оружейные приклады, коими жестоко разбивали в кровь черепа бунтовщиков. Острые штыки нещадно пронзали и вспарывали поджарые животы мятежников. В ответной мести – чугунная обушня каторжанина или тяжёлая кувалда вольнонаёмного кузнеца с яростным свистом крушила рёбра солдат. Кирка зобатого каталя насмерть пробивала грудь солдата. Бой перешёл в откровенную кровавую бойню. Чёрное зло, густо скопившееся и в тех, и в других, разом вырвалось наружу и потекло кровавой рекой по острожному белоснежью.

Яков Шилов, миролюбивый по натуре, крепко зажмурившись, всего лишь раз тюкнул лезвием лопаты по голове споткнувшегося о булыжник гарнизонного «инвалида». Но, уже открыв глаза, с глухим стоном, яро начал кромсать лицо солдатика, как покосник, что суетливо и со страхом рассекает острым лезвием косы выползшую из сочного разнотравья пёструю гадюку. На минуту опомнился: «За что я его так? Разве этот замухрышка, почти юнец, виноват в моих бедах?» И эта минута стала роковой для Якова. Сзади на его голову тут же опустился тяжёлый приклад солдатской винтовки. Крестьянин упал, мельком увидев, как рядом Санька Пугачёв, забористым матом провожая сучковатую дубину, опустил её на русую башку в фуражной шапке убивца Якова. «Спасибо, Санёк, отомстил», – успел подумать Яков и затих.

Максим Кушнытьев, свистя грудным хрипом, намертво сцепился в рукопашной схватке со здоровым, как племенной бычина, кирзачным пехотинцем. Резким ударом кулака он выбил у солдата оружие. Но воспользоваться им не успел. Лихой казак, односум[421] Сыча, подскочил на коне в подмогу к обезоруженному гарнизоннику. На скаку рубанул косым ударом сабли заводского конюха и развалил его туловище надвое. Конюх постоял мгновенье, как будто в столбняке, а затем беззвучно повалился на землю, обняв добытую в бою винтовку.

Тихону Бекетову пришлось биться сразу с целой кучей недругов. Стремительным вихрем крутился он среди окруживших его гарнизонных бойцов и верховых казаков. Ватажник клешнёй руки неотступно отбивал штыковые удары солдат, а левой, с плеча, рубился с казаками. Одного солдата он ранил в ногу, другого ткнул остриём в бок, верховому казаку по локоть отсёк руку.

Ванька Сиверцев со стены увидел Тихона в опасности и отчаянно закричал оборонщикам:

– Робя, выручай Полтора Ивана!

Каторжане кинулись на помощь ватажнику. Но тут, с другой стороны, с разудалым гиканьем и лихим свистом, налетели казаки из резервной сотни. Опьянённые льющейся кругом кровью, кололи и резали защитников прямо из сёдел. Те не выдержали беспощадной резни и, слабо обороняясь, медленно отступили за спасительные рогатки-заграждения. Бекетов снова остался один на один с противником. Вдруг его острый клинок громко лязгнул о штык солдатской винтовки, скользнул вниз по железу ствола и впился в шейный позвонок гарнизонника. Этой минутной заминкой и воспользовались окружившие ватажника недруги. Один из них вскинул винтовку и дважды выстрелил в Бекетова. Первая пуля вскользь прочертила шею, другая попала в ногу. Тихон согнулся от боли. И тут какой-то молоденький казачок, спеша до кучи и желая добыть свою толику славы, прямо с лошади, на скаку, полосонул неукротимого бунтаря по спине. Выцветшее, как острожная холщовина, небо закрутилось перед потемневшим взором Тихона. Он покачнулся и скальной глыбой рухнул в окровавленный снег.

Серошинельники окружили раненого и в злобной ругани стали колоть его штыками. Ванька Сиверцев увидел с высоты, как жирными мухами облепили безжизненное тело Тихона враги, растерялся:

«Как же так, братуха? А я?..» Поспешно стёр навернувшиеся слёзы, юркнул в пушечную башню и укромно спрятался за бочками с пороховым припасом.

К поверженному подъехали Пётр Сыч и обер-офицер Смешилов. Оба спешились. Атаман задумчиво разглядывал иссечённое, как шинкованная капуста, тряпьё арестантского халата, побагровевшего от крови. Уважительно удивился:

– Вишь ты, непреклонный какой! До последа, как утёс, стоял. Я б такого в сотню взял.

Подпоручик резко бросил:

– Судя по тому, как ему на выручку пробивались смутьяны, это и есть их главарь.

Он брезгливо пнул бунтовщика в бок. Затем нагнулся, вцепился когтистыми пальцами в тёмно-русые волосы и приподнял голову за вихры. С любопытством заглянул в лицо и поразился. Его сметливый противник, так искусно устроивший труднопреодолимые препоны, оказался не матёрым разбойником с уродливыми «знаками» каторжанина, а совсем молодым мужчиной лет тридцати. Каратель узнал это крутолобое лицо с широкими полукружьями бровей и упрямо сжатыми губами: «Да это ж мой штрафной солдат Бекетов! Быдло, которое посмело уличить своего командира в казнокрадстве». Подпоручик заскрежетал зубами, припоминая, как пришлось ему тогда ужом изворачиваться под недоверчиво-холодным взглядом командира полка. Ястребиные глаза Смешилова вспыхнули мстительным блеском: «Мало я негодяя сквозь строй гонял. Надо было сразу до смерти запороть мерзавца». Тут мятежник, к изумлению обер-офицера, прерывисто задышал. Смешилов схватил валявшуюся рядом с бывшим штрафником саблю Ермака, приставил клинок к горлу, намереваясь окончательно поквитаться с противником. Но его руку перехватил Пётр Сыч:

– Э-э! Погодь, Иван Прокопьич. Никак, это мой знакомец.

Подпоручик раздражённо приподнял клочкастую бровь:

– Откуда?

– Их этап я сопровождал до Малой Ирбы.

– И что?

– Мы с ним из одного котелка хлебали.

– А у меня во взводе он солдат на бунт подбивал. Бешеной собаке надо рубить хвост по самые уши, – отрезал каратель.

– Уважь ветерана. Дай знакомцу помереть по-человечьи, – настаивал казачий атаман и неодобрительно глянул в глаза Смешилову. Тонкие губы подпоручика язвительно сжались в ниточку. И он подумал: «Всё одно, скот, копыта откинет. А с атаманом ссориться не с руки. Может наклепать про меня за чрезмерное жестокосердие. Моргай потом перед командиром полка, что инструкцию «об умеренности в усмирении крамольников» не соблюл».

– Будь по-твоему, – уступил ветерану обер-офицер. Но прежде, чем отшвырнуть от себя башку штрафника, резким движением лезвия рассёк ему рот от уха до уха. Мрачно ухмыльнулся и с вызовом пояснил уряднику:

– Пущай вечная памятка на его роже останется. Другим наука. Ишь скоты, бунтовать вздумали…

Затем вытер клинок о халат арестанта и внимательно рассмотрел боевое оружие. Роговая рукоять сабли была неказиста, покрыта паутиной мелких трещинок. Да и щербатый клинок имел следы зачищенной ржавчины. Смешилов поморщился, пренебрежительно отбросил старинный клинок в сторону и пошёл к своему коню.

Пётр Сыч оттащил Бекетова под высокую, разлапистую сосну. На шершавой коре сделал памятку-затесь и вздохнул:

– Не обессудь, Тихон. Чем мог… – сложил штрафнику руки на груди, наскоро перекрестил и пообещал: – Как выдастся оказия, так сразу вернусь. Видит бог, похороню по-христиански. И крест поставлю.

Казаки теснили оборонщиков, оставляя за собой кучи изрубленных тел. Следом, не внимая стонам умирающих людей, прошла шеренга инвалидной гарнизонной команды. Наткнувшись на бревенчатые растопырки рогаток, остановилась, ожидая распоряжений командира.

Кучка оставшихся в живых заводчан, приписных крестьян и поселенцев тесно сгрудилась здесь, за рогатками, около стены Екатерининской церкви, как последней Божьей защиты. Побитые, но ещё не сломленные ополченцы крепко сжимали топоры, дубины и бесполезные из-за отсутствия патронов винтовки. Все с волнением ждали последней схватки. Неуёмный семинарист Санька Пугачёв, не стыдясь соседства церковных стен, матерно подначивал своих:

– Мать вашу-перемать! Хто из вас тут боягуз? Зрю, нет таковых. Стойте ж накрепко, благоверные. Покажем им… Пусть знают…

И под этот мат-перемат, звонко разлетавшийся по округе, каратели пошли на последний и решительный приступ. Быстро разобрав часть лёгких заграждений, гарнизонники с трёх сторон окружили бунтовщиков. С четвёртой стороны путь мятежникам преграждал заводской пруд. Бунтари оказались запертыми в ловушку.

Артиллеристы спешно вкатили в проход пушки, и Смешилов торжественно выступил вперёд:

– Немедля сдайтесь, ослушники! Только пикнете супротив…

Служивые вскинули винтовки и нацелились в мятежников. Казаки разом обнажили сабли. Артиллеристы направили стволы пушек на толпу и показательно зарядили медные дула разрывной картечью. Люди в ужасе отпрянули к церковной стене и притихли.

– Ну?! – Обер-офицер поднял руку для отмашки.

– Постой! Не дури, служивый! Хватит крови! Давай поговорим! – раздалось в толпе.

И навстречу подпоручику вытолкнули костлявого дедка, который, сгорбившись от груза лет, мелко засеменил к нему. Переговорщик, тот самый свадебный тысяцкий бунтаря Бекетова, робко остановился, покорно снял с седой головы баранью папаху, низко поклонился Смешилову и заискивающе попросил:

– Не стреляй, господин хороший. Яви начальническую милость… Мы согласные Богу и государю служить.

– А-а-а! – Обер-офицер ухватил старика за реденькую бородёнку и злорадно зашипел: – Вы не губернаторского Указа послушались, а моих пушек. Мер-рзавцы!

Сильным ударом в грудь он отбросил старика в сторону, повелел отделить каторжан и согнать всех в отдельную колонну. Повернулся к лейтенант-артиллеристу и гаркнул:

– Расстрелять!