Проснувшись ни свет ни заря, подпоручик Иван Смешилов вышел из офицерской палатки. Сонно окинул мрачным взглядом ложбину, в которой расположился взвод гарнизонной команды. Непогодилось, видимо, ещё с ночи. Небесная серая хмарь, как муку из дырявого мешка, сеяла мелкую снежную пыль. Скрылись напрочь подножия гор, окутались белёсой пеленой солдатские шатровые палатки, возле которых краснели пятачки притухших к утру костров, да корчились в ознобе фигуры караульных.

Обер-офицер тоже невольно поёжился. Войлочная епанча, пропитанная олифой, не спасала от проникающего холода. Он ходил возле палатки туда-сюда, размахивая крест-накрест руками, притопывая ногами, и злился от мысли, что ограничительные предписания гуманиста-губернатора Степанова тормозят решительные боевые действия и, конечно же, разлагают духовный настрой солдат. К тому же четырнадцать солдат ещё в дороге ознобили ноги и заболели. Сопливятся, удушливо кашляют. Половина из болящих бессильно валяется в огневице. Расположить их на тёплый постой негде, в рабочий посёлок бунтовщики не пускают. А приписные крестьяне из ближней Берёзовки почему-то не шлют подводы, как обязаны, для отправки недужных в Минусинск. Да и ждать скорой замены больных на здоровых не приходится. Остаётся и сильное опасение, что прилипчивая инфлюэнца скоро скосит весь взвод. Ведь солдаты едят из одного котла.

К этой напасти тут же добавилась новая. Расторопные берёзовские молодухи быстро смекнули, что близость гарнизонного бивака сулит нехилый барыш. В первый же день к солдатской стоянке начали подкатывать гружённые плетёными коробами розвальни. И пошла бойкая торговля. В фартучные карманы изворотливых торговок посыпалась не лишняя в крестьянском хозяйстве копейка. Барышницы по двойной цене продавали вяленое мясо, куриные яйца, квашеную капусту. По тройной – настоянное на целебных травах горячительное зелье. И бойцы взялись скрытно, но рьяно изживать снадобьем прилипчивую поветруху. К ночи часть «занедуживших» уже лыка не вязала. Впрочем, эту невзгоду командир беспощадно пресёк на корню, выставив караулы, которые по приказу Смешилова безденежно изымали корзины с бутылями и провизией, насильно рассаживали в опустевшие розвальни солдат, ослабевших от заразной «поветрухи», и разворачивали широкие сани назад. Торговкам же говорили, мол, господин подпоручик строго-настрого приказал довезти недужных до деревни и передать берёзовскому старшине. А тому на словах обсказать, чтобы он разместил болящих по крестьянским избам до окончательной поправки здоровья. Иначе взыск будет суровый.

Бутыли животворного подогрева в палаточных «хитрушках» тоже были изъяты и безжалостно разбиты. Десятерых «болящих» Смешилов «вылечил» шпицрутенами, по десять раз прогнав сквозь строй. Остальным собственноручно сделал лютое зубодробительное внушение.

Сегодня срок ультиматума, слава богу, кончился. «Интересно, сдадутся или будут биться?» Смешилов спустился к солдатским палаткам, погрелся у костра. Не выдержал и велел трубить подъём раньше. Пока то да сё, как раз и разъяснится, распогодится. И вскоре, свернув бивачное снаряжение, взвод выступил в путь, к заставе рудника. Беспокойство обер-офицера по поводу того, что его взвод на треть ослаблен, не проходило: часть солдат отправлена в Берёзовку, другие всё ещё небоеспособны по причине инфлюэнции, а «самолекари» не успели отлежаться после показательной порки.

Надежда только на то, что скопище рударей и каторжников с дубинами – противник для военных слабый, почти никакой. «И вообще, лучше бы приняли ультиматум и никаких хлопот», – малодушно отбросил свои амбиции опытный каратель и остановил коня у первого завала. Чертыхнулся: «А вот и первый сюрприз…» И пока бойцы разбирали лесины, он проехал вперёд, окинул прицельным взглядом местность и разом похолодел, отчётливо осознав, что неведомый ему главарь бунтарей обставил его, как безусого рекрута. Всё учёл. Всё предусмотрел.

Во-первых, бунтарский «стратег» ловко лишил его, военного офицера, преимущества в вооружении – в превентивном артиллерийском ударе. Войсковым артиллеристам, прежде чем пальнуть, надо было протащить тяжёлые чугунные пушки, разобрав эти чёртовы завалы, а затем соорудить мостки для перевоза их через широкий ров. Во-вторых, этот каторжанский Кутузов вынудил военный отряд карателей занять очень невыгодную позицию – на небольшой чистинке, хорошо просматриваемой, а значит, легко простреливаемой. Хотя сами смутьяны могли незаметно скрыться как в глубоком рву, так и за земляным насыпом. Вот и выходит, что пока выстраивают пушки, придётся пускать вперёд свою команду и казаков. Но и тогда единым ружейным залпом солдат и одной лихой казачьей атакой здесь не обойдёшься. «Оплошал ты, брат… – сказал сам себе подпоручик. – С кондачка хотел добыть победу? Ан нет. Так что звон литавр и трубный туш тебе, горе-вояка, увы, не грозят».

Он выдвинулся ещё ближе к мятежникам, уже стоящим плотной стеной за рвом земляного городка, и громко рявкнул:

– Крамольники! Немедля выдайте главных возмутителей и дайте подписку о послушании. Иначе велю стрелять.

От мятежников тут же вернулось:

– Подписку не дадим. Заголовщиков не сдадим. Один за одного готовы умереть. Лучше смерть, чем зол живот.

Смешилов усмехнулся: «Что ж, соглашения о добровольной сдаче нет. Претензию о нарушении секретной инструкции губернатор не предъявит. Руки развязаны. Стало быть, война…» Он повернулся к взводу и хрипло, как кладбищенский ворон на могильном кресте, протяжно гаркнул:

– Взво-о-д, к бою… товсь!

Шеренга инвалидной гарнизонной команды вскинула ружья и замерла. Казаки по команде младшего урядника Сыча выстроились в колонну. Обер-офицер резко вскинул руку вверх и отрывисто скомандовал:

– Пли!

Грянул залп. Толпа сразу поредела. Пошатнулся, схватился за горло пожилой ссыльнопоселенец и, захлёбываясь кровью, упал к ногам Максима Кушнытьева. Заводской конюх подхватил раненого под мышки и сиганул с ним в ров. Прислонил к земляной стене:

– Ну вот, дядька, полежи здесь покуда…

Но, увидев мёртвые глаза пожилого, снял шапку и прошептал:

– Вона как. Бог раньше прибрал. Прости, коли смогёшь. Я отомщу за тя… – Максим шмыгнул мокрым носом и, пригнувшись, побежал к своим.

Пётр Сыч, припав к шее Гнедка, вприщур смотрел в сторону земляного рва. Затем, выбрав минуту, выпрямился и громко гикнул:

– Гей, казаки! Рубай голытьбу! Узы[413] их!

Лихо ожёг лошадиный круп нагайкой и направил дончака в обход завала ко рву. За ним рассыпным строем поскакали остальные казаки. Но вдруг изо рва высунулись несколько винтовок и охотничьих ружей. Раздались беспорядочные выстрелы. Гнедко пронзительно заржал, вздыбился и тяжело рухнул наземь, придавив ногу вскрикнувшему от боли младшему уряднику. Оказавшийся рядом казак-приказный[414] тут же взял командование на себя. Он резко осадил лошадь и, вытаращив водянистые глаза, отчаянно завопил:

– Браты! Тикай в лес!

Конница повернула под защиту елового лапника и спешилась.

Смешилов заскрежетал зубами. Сбылись его самые худшие опасения. У бунтовщиков были ружья. Он тоже приказал солдатам залечь в густом можжевельнике и вести огонь из укрытия. Молодой безусый казачок из сотни Сыча, лёжа рядом с приказным, жалостливо всхлипнул:

– Эх, бросили урядника. Жаль батяшку.

– Цыц! Не гундось, байбак[415] детоумный, – взъелся на него приказный. – Неча жалковать. Война есть война.

И тут же пояснил молодому:

– Задали стрекача мы не здря. Какова рожна на слом идти, коли нас из энтова паршивого буерака, как гулюшек, влёт перебьют?

Но молодой казачок по-прежнему глядел на него с неприязнью.

Приказный виновато опустил глаза и, оправдываясь, пробурчал:

– Что-то я на атамане руды не видел. Значит, жив курилка.

– Ей-правушки! – встрепенулся первогодок. – И я тож кровя на ём не узрел.

– Наш старик ишо тот зубец[416]. Его карачун до срока не возьмёт. Он и не в таких переделках побывал, – уважительно отозвался об уряднике приказный и хмуро заключил: – Лично мне эта колготня с варначьём не с руки. Я не казённый серошинельник, штоб свой лоб подставлять. И тебе лезть на рожон не советую.

Время от времени, не высовываясь из-за ели, он наугад постреливал в сторону рва. Оттуда тоже экономно отстреливались. Вскоре эта вялая перестрелка с обеих сторон приказному изрядно надоела. Казак высунулся из-под пушистой ветви и, увидев мелькнувшую в рытвине знакомую физиономию, заорал как оглашенный:

– Эй! Эт не ты наши винтари летом спёр?

– Я, – уже не счёл нужным отпираться Сашка Кузнецов и похвалился украденным. – А чё? Хорош. Не чета охотничьим дудоркам.

– А ну, вертай его назад, варначина, – взбеленился станичник.

– Щас. Лови, гуран, – расхохотался штейгер. Прицелился и пальнул из винтовки в густой ельник. Меж неприятелями завязалась нешуточная перестрелка. И в этот момент ввалился к Саньке в ямину Тихон Бекетов:

– Ты не очень-то высовывай башку изо рва. Не то словишь пулю зубами, – и огорчённо кивнул на скорченный в отдалении труп пожилого рабочего.

Тут же присмотрелся к позициям противника и обратил внимание на то, что гарнизонные артиллеристы под командованием Льва Дуракова продолжают упрямо растаскивать лесины завала. Покачал головой:

– Нам здеся долго не удержаться. Ты ишо со своими стрелками популяй в них, а мы пока пойдём, спрячем на всякий случай в остроге старичьё и баб с детвой. Я к вам отправлю посыльного. Тогды быстро отходите и присоединяйтесь к обороне со стороны пруда.

– Лады, – тряхнул чёрным чубом Сашка Кузнецов.

Как только старики и бабы оказались в безопасности, мужики и каторжные приготовились к схватке. Пора было отходить и стрелкам. Сашка распорядился:

– Робя, вы втихаря уходите. Но не враз. По одному. Штоб «кислая шерсть» не сразу чухнулась убыли.

Стрелки скрытно отползали назад. А Сашка-рударь заметался по проходам земляного городка. Он беспрестанно палил из винтовки то в казаков, то в гарнизонную команду. Наконец, штейгер спохватился, что в запале боя остался один. А в кармане винтовки болтался последний патронишко. И он решил приберечь его на крайний случай. Мастеровой быстро прополз к дальней канаве. Но пальба со стороны обозлённого казака не позволила ему выбраться изо рва в сторону от заставы. Сашка медленно осел на дно и пожал плечами:

– Эх-ма-а! Родился мал, век прожил пьян, а просвету так и не видал. Помру – и помянуть-то одинца будет некому.

Когда в земляных рвах вдруг замолчали, Смешилов, вытянув вперёд длинную шею, некоторое время недоверчиво вслушивался в необычную тишину: «Отстрелялись, мерзавцы!» Он гордо выпрямился и, усмехаясь, приказал лейтенант-артиллеристу:

– Ну, острожный Марс, пора бы пошевелить своих вояк. Перетащите же, наконец, пушки через ров. – Затем повернулся в сторону взвода, вскинул руку, резко бросил вниз и как-то уж очень вдохновенно выкрикнул: – Вперё-ёд! Громи бунтарей!

Солдаты тотчас побежали в атаку, а всадники, вскочив на коней, с разудалым гиканьем рванули галопом к земляному городку. Но кони перескочить ров с маху не могли, закопытили у края, завертели мордами. Казаки, ругаясь на торчащий из канав островерхий частик, стремительно спешились и, пользуясь затишьем со стороны неприятеля, начали с остервенением рубить жердяной частокол.

– Сюрприз номер два… – глядя на них, протянул с досадой обер-офицер. – И моя вторая промашка…

Приказный первым спрыгнул в глубокий ров и опешил. Ров был пуст. Лишь в одном ответвлении земляного городка он обнаружил скорчившегося человека. Казак браво взмахнул саблей, но тут же недоумённо опустил её. Носком сапога перевернул тело на спину. Глаза крамольника закатились, а рот скривился в мертвенном оскале.

– Тю-ю! Мертвяк, – разочарованно сплюнул он и огляделся по сторонам. – А хде ж остальные крамольники?

Вдруг за ближайшим своротком мелькнула смутная тень. С саблей наголо рубака кинулся догонять удиравшего во все лопатки смутьяна. Но вот бегунец коротко оглянулся на догонявшего врага и в тот же миг приказный узнал в нём насмешника-варнака.

– Стой, сатана! Верни винтарь! – взревел казачина и припустил за ним рысью.

Сашка Кузнецов, видя, что тот его практически достал, резко развернулся к врагу лицом и решительно сжал руками винтовку.

– Попался, ярыга[417] острожная? Ружо-то, поди, без заряда? Пооскаляйся ишо, сволочь варначья. А вот это любо ли? – скалился в щербатой ухмылке приказной и с издёвкой крутил перед лицом штейгера сабельным остриём.

Сашка Кузнецов упёрся острыми лопатками в стенку земляного тупичка и, глядя невинными глазами на глумливого станичника, бесшабашно тряхнул угольным чубом. Насмешливо затараторил:

– А чё? Я человек велитикульпятистый. Я могу велитикульпинуть и перевелитекульпинуться.

– Чаво-о? Дразниться? – осатанел от злости казачина. – Я те выкульпну… Укорот-то дам!

Он с размаху пырнул остриём в тощий живот мастерового. Зверски рыча, рывком провернул лезвие, с силой выдернул и на шаг отскочил. Сашка дёрнулся, глухо застонал, но успел направить дуло винтовки в грудь казака. Слабеющими пальцами нажал курок. От неожиданности станичник всхрапнул, как встревоженная лошадь, выпучил водянистые глаза и медленно сполз на землю рядом с рударём. Скорчившись, он всё-таки потянул на себя ремень из костенеющих пальцев штейгера. Но тот прижал ствол винтовки к щеке и, собрав последние силы, прохрипел:

– Не замай, гуранище. Нашим пущай достаётся, – поднял глаза к небу и перекрестился: – Спасибо, осподи! Дал смерть нестыдную.

Вскоре остальные казаки попрыгали в рвы земляного городка. Пробежались по загибулинам канав. Наткнулись на труп рабочего и только в самом дальнем прикопе нашли однополчанина. Молча столпились над телами штейгера и застреленного им казака. Один из служивых досадливо крякнул:

– Однако приказный позорную смерть принял.

– Прокудный[418] дядька был. Срам-то какой! Подписного старика[419] ранетым бросил, – пробормотал молодой казачишка.

Старослужащий махнул рукой:

– Вертаемся, станичники. Пошукаем атамана. Хоть с честью батяню похороним. Хто первый найдёт, шумните остальным.

Он выдернул из мёртвых рук штейгера винтовку и передал молодому казаку:

– Храни, казак, и оружие, и честь свою.

Казаки вразброд пошли по чистинке, а молодой казак уверенно зашагал к густому можжевельнику. Вскоре он наткнулся на торчащие из кустарника чёрные конские копыта. Стон урядника под конской тушей окончательно убедил казачка в правильности направления.

– Ба-тя-ня! – обрадованно всхлипнул казачонок. – Живушшой?

– А то! На моём жальнике чернобыл ишо не скоро прорастёт, – растроганно отшутился старик, а парень стал громко звать на помощь однополчан. Казаки сбежались быстро, все гамузом оттащили в сторону тушу, осторожно высвободили из стремени больную ногу:

– Как ты, атаман?

– Та ничо. В порядке, тока стопу шибко придавило. С такой ногой много пёхом не накандыляешь. Коня-то нету боле…

Пётр Сыч подтянулся к ещё не остывшему телу. Приподнял лошадиную голову и дрожащими губами крепко поцеловал смоляную морду. Горестно вздохнул:

– Эх, Гнедко, Гнедко! Товарищ мой верный. Как же мне без тебя?

– Возьми заместо ево лошадь приказнова, – предложил казачий коновод[420].

– А с ним-то што? – уже догадываясь, всё-таки переспросил ветеран, бережно укладывая лошадиную морду на снег.

– Ему уже на том свете провиант выдают, – хмуро за всех ответил его однополчанин.

Коновод привёл игреневую лошадь. Одобрительно потрепал её по лоснящейся холке:

– Добрая кобылка. Иноходка. Вроде б даже нежеребь.

– А признает? Мой-то был однорук. Сторонних до себя не допущал.

– Спробуй.

Пётр, чуть прихрамывая, пару раз в поводу провёл лошадь по полянке. Лошадка оказалась покладистой. Сразу же искательно ткнулась бархатными губами в жёсткую ладонь старика.

– Как кликать? – погладил Сыч ласково кобылку.

– А хто ж ево знает? – пожал плечами коновод-односотенник. – Приказной мне не докладывался. Да как назовёшь, батяня, так и будет.

– Нехай буде Лакомка.

Казаки подсадили ветерана в седло и, заслышав команду на общий сбор, неторопливо потрусили за гарнизонной командой. Артиллеристы к этому времени переправили пушки через рвы и на конной тяге тащили их к мятежному руднику. За ними пехота маршировала по свободной дороге в посёлок, но уже не так браво. Первая схлёстка с мятежниками несколько потрепала ряды карателей. Но главный бой был впереди…