Вскоре в Минусинское управление прибыл рассыльный от губернской канцелярии. Он под расписку вручил в «собственные руки» Бенского срочный пакет. Побледневший титулярный советник принял секретное донесение дрожащей рукой. Осторожно, словно пушечную бомбу с дымящейся запальной трубкой, положил на серое сукно канцелярского стола. Рассыльный, спустя некоторое время, отбыл восвояси, а Пётр Алексеевич всё медлил, не решаясь взломать гербовую печать. С чего бы?

А тревожиться минусинскому городничему было с чего. Степанов, возвращаясь после следственной инспекции на Ирбинском руднике, как назло, взял и завернул лошадей в Минусинск. Как ни заклинал судьбу Бенский, не минула его чиновничью участь фатальная чаша ревизской проверки. Как ни укромничал Пётр Алексеевич, а неявный намёк на неправедность его побочных доходов, видимо, заметил орлиным взором Енисейский губернатор. А тут ещё и лавочники сунули ему через мздоимные руки трактирщика анонимные жалобницы. Мол, допёк рассейский чинодрал сибирского коммерсанта. В раззор ввёл торговый люд города. Молили унять корыстолюбие наезжего градоправителя. И малодушный обыватель тоже не дремал, подкинул несколько подмётных писем-слёзниц к порогу губернаторского номера. Так что уезжал из Минусинска енисейский столоначальник с крайне недовольным видом.

Городничий, под любопытным взглядом писаря Балкина, медленно ходил вокруг канцелярского стола. Наконец решился, схватил пакет и морщась, словно документ жёг ему кончики пальцев, быстро сломал сургучную печать. Сквозь туман в глазах с трудом узрел прыгающие перед глазами строки: «…до сведения моего дошло… долгом постановляю уведомить… приказываю…» Вдруг вспышка радости взбудоражила чиновника. Он не обнаружил в тексте документа роковых строк, коих боялся больше всего: «понижен в чинах за неподобающие должности проступки», «отрешён от должности за лихоимство», «привлечён к суду за казнокрадство». Гроза прошла стороной. Карающий меч правосудия не опустился на его грешную голову. Повис пока… Бенский перевёл дух и облегчённо взмолился: «Слав те, Господи! Пронесло!» Он оживился, потёр ладони и благосклонно подмигнул Балкину, застывшему над недописанным листом. Но радовался градоначальник, как выяснилось, рано. Вникнув в содержание документа, он тут же поумерил ликование и посерьёзнел лицом. Енисейский губернатор гневно приказывал минусинскому градоправителю незамедлительно принять все необходимые меры к подавлению бунта на Ирбинском железоделательном заводе. За неисполнение, или недолжное усердие в исполнении данного распоряжения, обещал привлечь администратора к строжайшему должностному взысканию. Тон послания никак не внушал надежды на благосклонность енисейского столоначальника. Бенский догадался, что Степанов таки подозревает его в должностных махинациях с городской казной. Но, не найдя явных признаков злоупотреблений, ищет благовидный предлог избавиться от сомнительного чинуши. Пётр Алексеевич мысленно показал Енисейскому прогрессисту пухлый кукиш: «Шиш! Выскользну! Меня, ваше превосходительство, голыми руками не возьмёшь. Я бдю. И если надо, то и перебдю. Всё будет исполнено так, что комар носа не подточит. Вы, господин либерал, мне ультиматум, а я – ультиматум бунтарям».

Бенский оборотился к незаметному, как тень от ножки канцелярного стола, подчинённому и деловито нахмурил брови:

– Э..э… – городничий попытался вспомнить имя-отчество своего незаменимого советчика, но как ни тужился, не смог. – Голубчик, напомни, кто там в прошлый раз водил карательную экспедицию в Малую Ирбу?

– Обер-офицер, подпоручик Смешилов Иван Прокопьевич, – без заминки ответил исполнительный Балкин.

– Что ты можешь сказать об нём? – раздумчиво пошевелил пухлыми пальчиками на округлом животике городничий.

– Потомственный дворянин-с. В службе рьян. Но избыточно жестокосерден-с. Солдаты его «чёртом палочным» за глаза прозывают, – кратко аттестовал командира Балкин.

Но не удержался и шепотком добавил:

– Слушок в городе есть, что подпоручик уж очень вольно обращается с солдатскими кормовыми деньгами-с. А те пикнуть не смеют-с.

Перед глазами Бенского всплыло длинное, худое, гладко выбритое лицо подпоручика с хищно загнутым носом и близко посаженными к узкой переносице глазами. Отзыв писаря о кандидате к подавлению каторжанского бунта его вполне устраивал. Чиновник приказал:

– Пошли нарочного за ним.

– Неплохо бы, как в тот раз, и саянских казачков-с в подмогу ему пристегнуть-с, – рискнул напомнить Бенскому писарь.

Выражение лица начальника осталось снисходительно-благосклонным.

– Отпиши требование в Саянский острог. Пущай пришлют с десяток казаков, – соизволил одобрить совет писаришки градоправитель и милостиво улыбнулся ему краем пухлых губ.

Уже через полчаса подпоручик стоял навытяжку в кабинете Бенского. Похвалив Смешилова за успешное усмирение смутьянов в предыдущей экспедиции, Бенский заметил, как загорелись янтарным блеском глаза командира, и уже не сомневался в выборе. Протянул ему депешу и легко продолжил:

– Вот, голубчик, извольте ознакомиться. Указ господина губернатора. А к нему, знаете ли, присовокуплена секретная инструкция.

Он остро сверкнул стекляшками пенсне и прищурился, глядя, как Смешилов внимательно читал документы. Указ грозил бунтовщикам карами, а инструкция наистрожайше предписывала войсковым частям на первых порах придерживаться «ласки и умеренности», а лишь потом, после выявления и ареста «главных возмутителей», при дальнейшем упорстве бунтовщиков, требовалось приступать к проведению карательных мер.

Обер-офицер поднял вопросительные глаза на городничего. Он догадался, что тот явно чего-то ещё хочет от него. Помимо предписаний. Но предпочитает напрямую не изъясняться, а как бы предлагает службисту самому угадать невысказанное желание начальства.

Бенский выразительно посмотрел в круглые глаза подпоручика. Но тот по-прежнему непонимающе таращился на него. Тогда городничий взял Смешилова под локоть и медленно стал прогуливать его из одного конца кабинета в другой, вкрадчивым голосом растолковывая свои намёки туповатому «инвалиду» гарнизонной команды:

– Я думаю, мы оба понимаем, что данная инструкция носит лишь рекомендательный характер. – Бенский поднял вверх пухлый указательный палец. – Для порядка, так сказать. На самом же деле, губернатор хочет от нас совсем иного. Самого решительного и беспощадного подавления мятежа, ибо… – голос городничего странно задрожал, – Отечество… Император… ждут, чтоб мы обуздали взбесившееся быдло.

Городничий вынул из сюртучного кармана надушенный носовой платок и прочувствованно промокнул повлажневшие глаза. Затем трубно высморкался в тонкий батист и деловито продолжил:

– И я… Я лично надеюсь на вас, голубчик. Наделяю вас, так сказать, самыми широкими полномочиями. В средствах не стесняйтесь. Буду крайне признателен за услугу. Отблагодарю сугубо лично. Но… но видимость соблюсти надобно.

Бенский выразительно заглянул в глаза Смешилова.

– Понял. Рад стараться. На кишках всех перевешаю, – рявкнул подпоручик. Звонко щёлкнул каблуками, козырнул и, чеканя шаг, вышел из кабинета исполнять секретное поручение городничего.

Вскоре от курагинских приписных крестьян в Малую Ирбу прискакал вестовой. Он привёз для мятежников тревожное известие о том, что из Минусинска вышла инвалидная гарнизонная команда, а также на подходе казаки из Саянской станицы.

Рудник заволновался. Бекетов отдал распоряжение семинаристу Саньке Пугачёву и штейгеру Сашке Кузнецову собрать всех ополченцев на острожной площади. Сам побежал в контору за саблей, но на стене её не обнаружил. Чертыхаясь, начал торопливо искать. Обшарил все укромные места помещения и, наконец, нашёл её спрятанной в книжном шкафу. Бережно погладил, унял непонятное волнение, словно обрёл заново увечную руку, прошептал молитву и поспешил на сбор.

Там уже толпились поселенцы и каторжане. Бабы тихо выли и висли на шеях мужей и сыновей. Ребятишки крутились рядом с ними и испуганно всхлипывали. Бекетов поднялся на помост, сдёрнул малахай, «клешнёй» прижал его к могучей груди, а другой рукой опёрся на сабельную рукоять. Закричал зычно, перекрывая голосом шум толпы:

– Лю-ю-дки! Жестокий ворог подступил к нашему руднику. И все мы собрались, чтобы насмерть сразиться с ним за себя и за их малые животишки. – Вожак указал малахаем на стайку ребятишек, сбившихся у подножия помоста-бальберта. – Ибо не постоим нынче за хлебную кроху для них, опосля и они, и внуки ломтя ржаного не увидят. Верно?

Толпа одобрительно зашумела.

Он упёрся суровым взглядом в их смятенные лица и продолжил:

– Но не токмо за наши утробы мы будем биться, а за правду людскую. Властя поступают с нами не по закону. Ни по Божескому, ни по людскому. Корысть очерствила их сердца. Нет в них милосердия к работному люду. Ходили со слёзницами о милосердии? И что? Помог вам скулёж?

– Вместо калача – жирный кукиш! – напомнил всем Максим Кушнытьев и покрутил дулей перед толпой.

– А потому, не взыщите теперь, господа хорошие! Бой будет лютый! – Тихон поднял вверх саблю и взмахнул ею, словно отрубая башку невидимому противнику.

Сабля со свистом очертила круг над его кудлатой головой. Он опустил глаза вниз и увидел среди женщин Аграфёну Шапошникову. Сжав кулачки, она зачарованно смотрела на него искрящимися чёрными глазами. Бекетов улыбнулся ей, и голос его помягчел:

– А вы, бабы, не ревите. Лучше благословите своих мужиков на жестокий бой. Да шибче молитесь об нашем здравии.

Он скомандовал построение, и строй ополченцев, вразнобой маршируя, двинулся к околице посёлка. Рудоразборщицы и хлопотливые старухи стояли у огородных плетней и, сложив козырьком ладонь над глазами, пристально глядели вслед защитникам, уходящим к земляному городку. Они прижимали сопливых детей к засаленным подолам ватных шугаев[403], шептали защитные молитвы и щепотью крестили удаляющиеся спины.

И тихая околица ожила заново. Все участники обороны спешили занять свои позиции. Бекетов отправил новобранцев Саньки Пугачёва к крайней заставе. Во рвах земляного городка залегли стрелки штейгера Сашки Кузнецова. Им раздали несколько случайно уцелевших винтовок разоружённого конвоя. Каторжане и мастеровые с рогатинами, дубинами, вилами, топорами, обушнями и ломами встали стеной за ними и тоже ждали подхода противника. Объезжая на коне ряды ополченцев, Бекетов поддерживал их напутственным словом:

– Братушки-чертоломы, теперя изо всех силов держитесь! Ждите врага, как вол обуха, а не взробните. Опужаетесь, недруг враз одолеет.

– Не стращай, ватажник. Мы не из боязливых. Сами можем люлей насыпать, – задорно выпалил Сашка Кузнецов, высунувшись из рва земляного вала.

– Одночастни тя, свистун! В подполье и мышь геройствует, а ты при коте не запотей, – насмешливо подзадорил его Бекетов. – Их, чай, немалое число идёт.

– Подумаш! Силён ведмедь, а на ево шкуре детва зимой спит, – хмыкнул штейгер и напоказ передёрнул затвором краденого ружья.

– Не сумлевайся, Полтора Ивана. Ежели надо, все головы сложим за правое дело, – уверял обеспокоенного Бекетова кто-то из мастеровых.

А он пытливо вглядывался в их лица и увещевал уже больше себя:

– Завтрий день покажет – судьба нам судья, али мы судьбе хозяева. Господь да не оставит нас!

Пеший взвод Минусинской инвалидной гарнизонной команды подпоручика Ивана Смешилова и артиллерийская команда с двумя пушками уже были на полпути из Минусинска, когда их догнали знакомые казаки Саянской станицы под командованием младшего урядника Петра Фомича Сыча. Вместо приветствия казаки честили, на чём свет стоит, ирбинских бунтарей, посылая в их адрес нелестные ругательства. В Берёзовке усмирители подобрали обозлённых изгнанников мятежного рудника: командира внутренней стражи Льва Дуракова с остатками солдат и Олега Эрдмана с конторскими служащими и заводскими специалистами. По дороге к отряду примкнули ещё и разбежавшиеся во время бунта конвоиры. И теперь вся эта, распухшая на карательных дрожжах, масса шумно катилась, ехала верхом, топала пешком и методично двигалась в одном направлении – в Малую Ирбу. Кто по приказу – на подавление бунта. Кто в надежде вернуться к службе – мирной или военной. В любом случае, для них все малоирбинцы оказались, как говорится, «по ту сторону». А значит, предстоит…

О том, что предстоит, Олег Эрдман не хотел думать. Однако думал. Он ехал в возке впереди колонны, как когда-то возвращался из своего вынужденного побега Артемий Сухоруков. Но если у того была одна мысль – о скорейшей мести, то у нынешнего управляющего, судя по лицу, такого намерения пока не случилось.

Стояло тихое, умиротворённое безветрием утро. Он с наслаждением вдыхал свежий воздух, в котором витал тонкий привкус свежеразрезанного арбуза. Разглядывал искристую изморозь, что сказочно опушила ветви деревьев и торчащие из снега пожухлые коричневые стебли бурьяна. И ему казалось нелепым, что именно в этот ясный день, где даже лёгкая тучка не омрачает сияющей голубизны неба, а с хрустальной высоты радостно смеётся, играет и сверкает яркое солнце, он вместе с карателями едет убивать некогда подчинённых ему заводчан. А значит, прольётся чья-то кровь. И бабы на весь рудничный посёлок истошно заголосят над телами мужей и сыновей. Это обстоятельство весьма смущало. Но, заглянув в себя поглубже, в потрясённую позорным изгнанием душу, он обнаружил клубок совершенно противоположных чувств. Углубился настолько, что увидел там совсем другого человека. И этот человек внутренне соглашался с предстоящими экзекуциями. Этот человек даже создал для себя оправдательную теорию, в которой обосновал необходимость насилия в использовании принудительного труда, исходя из экономической необходимости. Этот человек рассчитывал, что его деятельное участие в подавлении восстания каторжан и работного люда зачтётся заводчиком Патюковым, и тот всё-таки оставит его постоянным управляющим заводом.

Эрдман досадливо покраснел: «Боже мой! А куда делся тот восторженный честолюбец, чистоплюй, брюзга, так яростно осуждавший Артемия Сухорукова за неразборчивость в средствах для достижения целей? Когда непримиренец переродился в расчётливого, бездушного карьериста?» Он не мог себе ответить. Хмыкнул и мысленно отмахнулся: «А, впрочем, неважно. Всё это – сантименты юности». Он поднял гордый подбородок и запретил себе заниматься дальнейшим самокопанием. Уже навсегда. Тем более что впереди замаячили первые лесные завалы…

Только к полудню отряд карателей, разобрав завалы, выбрался на торную дорогу к Малой Ирбе. Порадоваться не успели, как у дорожной заставы их встретила большая толпа, заступившая войску проезд к посёлку. Заводчане встретили усмирителей громкими криками, размахивая дрынами и дубьём. В солдат беспорядочно полетели камни и палки. Из земляного засыпа устрашающе высунулись стволы ружей. По команде Смешилова колонна остановилась. Это вызвало новую бурю эмоций у заводчан.

– Зачем пожаловали, ждани незваные?

– Робя, угостим «кислу шерсть» «берёзовой кашей»? Мало не покажется!

– Оха-ха! Нахлебаются, супостаты, вдосыть.

Смешилов выехал вперёд, поднял руку и резко гаркнул:

– Молчать, смутьяны! Сей же час соблаговолите принять Указ от его превосходительства Енисейского губернатора.

Толпа затихла, прислушиваясь к скрипу глухого голоса. В заводчанах вспыхнула смутная надежда, что их вопль наконец-то услышан верховной властью. Люди взволнованно переговаривались:

– Может, и впрямь там послабления нам прописаны?

– Лады, командир, – крикнул Бекетов. – Берём твою грамоту. Но ежели вздумашь хотя бы одного нашева мужика взять под караул, мы у всей твоей команды руки-ноги переломам. И тя зашибём до смерти.

Он повернулся к заводчанам:

– Кто обсмелится сходить?

Из толпы вышли сутулый прокатчик и заводской конюх. Они медленно пошли к карателям. Смешилов, не сходя с коня, вручил Указ Енисейского губернатора пожилому рабочему, а затем, помня наказ Бенского про начальную «ласку», наклонился к нему и тихим голосом проскрипел:

– Выдайте под арест главных зачинщиков бунта, и будет вам милость.

Затем, не глядя, отвёл руку в сторону возка, а сидящий в нём Эрдман подъехал и торопливо сунул ему в ладонь заранее приготовленный список рудничных неблагонадёжников.

– Сроку вам двое суток. А ежели обсмелитесь противничать, то велено поступить с вами, как с сущими злодеями.

Обер-офицер натянуто улыбнулся. Получилось фальшиво. Больше того – презрительно и властно. Зато умаявшийся в дороге конь подпоручика доверчиво вытянул морду и ткнулся в карман конюха, учуяв запах хлебных крошек. Максим угостил коня завалявшейся коркой, погладил по гриве:

– Ты, господин командёр, не шипи. Конь у тя и то ласковей. И не торопи нас, – с дерзкой улыбкой ответил конюх. – Мы сходом решать будем. А как порешим, так ответ и дадим.

Он дружески похлопал коня у холки, подтолкнул в спину второго переговорщика, и оба вразвалку пошли назад, помахивая в воздухе важными бумагами. Услышав за собой просительное ржание коня, Максим не обернулся, а только выдохнул:

– Это ж надоть? Скотина – аки человек, а человек… хужее скотины.

– А как жа! Дали кнут и власть, вот и скотство – не напасть, – сумничал прокатчик. – Не переживай, Максим, табе энто не грозит…

Принимая свитки, всегда сдержанный Бекетов невольно съязвил:

– Пошла писать губерния…

– А как жа! – снова поддакнул прокатчик. – Грамотныя машут пером, неучи – дубьём. А кто кого одолеет… одному ему известно.

И он ткнул жилистым пальцем в невинно чистое небо.

Бекетов внимательно выслушал Указ и список Эрдмана, которые ему тут же прочитал Ванька Сиверцев. Глухо сказал:

– Назавтра соберём сход. Их воля – народная воля.

– Это чё? Я самовольно псам конвойным дам накинуть на себя аркан? – возмутился Сиверцев на свою фамилию в списке заговорщиков.

– Погодь ерепениться. Послухаем, что людки скажут. Верю – не выдадут, – осадил его Тихон, но лёгкая рябь сомнения всё-таки пробежала в глубине тёмных глаз ватажника.

Он скрутил бумаги, сунул за пазуху и пошёл отдавать последние распоряжения. Оставил усиленный дозор на заставах, а остальных ополченцев, объявив им о завтрашнем сходе, отправил в посёлок.

Раздражённый несвойственной ему ролью парламентёра, подпоручик Смешилов тоже глянул вверх. Ни облачка, ни тучки. Непогоды небеса не обещали. И он дал отряду команду отступить на версту, расположиться в плоской горной ложбине, разжечь костры, выжидая окончания времени ультиматума. Ничего не поделаешь – губернская инструкция!