Добравшись до Берёзовки, новый управляющий в первую очередь отправил срочного курьера с депешей к губернатору Степанову:

«Ваше Превосходительство! С прискорбием сообщаю, что после оглашения приказа заводчика Патюкова об увеличении нормы выработки, рабочие Ирбинского завода вновь оказали неповиновение и учинили насилие управлению. Моих увещеваний не послушали. Работать отказались. Для восстановления порядка прошу в помощь воинскую команду. О последующем буду иметь честь донести Вашему Превосходительству особо».

Подобные сообщения Эрдман с тем же гонцом выслал окружному начальнику Родичеву и минусинскому городничему Бенскому.

Зачиналось новое бескомпромиссное противостояние. По второму кругу каратели группировались за пределами каторжанской околицы, а малоирбинцы спешно готовились к отпору на подступах к острогу, по какой-никакой, но всё же военной науке. Мужики дни напролёт топорами рубили мёрзлую землю, сооружали земляной городок. В его глубокие рвы-канавы вбивали тонкий, островерхий, жердяной частик[399]. Дальние тропы в лесу загораживали осеками на перетыках[400]. На полянах, вырубках и проезжей дороге устанавливали засеки[401] из поваленных крест-накрест деревьев. Подходы к поселению преграждали заставами из нагромождённых брёвен.

Бекетов целыми днями рыскал на мохноногом заводском мерине, указывая удобные места для засек и скрытных дозоров. Прикидывал, рассчитывал, где и как лучше укреплять оборонные сооружения. У каждой заставы заблаговременно расставлял сменных караульных из шустроногого молодняка. Парни-караульщики дозорили, устроив себе скрытни-лежбища в густых зарослях молодого ельника. На последней заставе дневалили конные посыльные с осёдланными лошадьми – для извещенья на случай какой-либо опасности.

В эти дни Тихон ещё сильнее осунулся, щёки ввалились на обветренном лице. Короткая борода свалялась и походила на клок пожухлого мха на скальном плитняке скул. Но тёмные глаза смотрели на окружающих остро, пытливо. Бывший солдат, как никто другой, понимал, как трудно будет мятежникам выстоять против надвигающейся угрозы – хорошо вооружённых правительственных войск. И когда мужики-неверы незлобиво подшучивали над его упорством, Тихон понимал их душевное состояние, потому не злился, не ругался, а тоже отшучивался: «Нет обороны – заклюют и вороны». Он разбивал ополченцев на отряды, назначал командиров. Вооружались, кто чем мог. Мастеровые подбирали в заводских цехах тяжёлые железные ломы. Крестьяне вырубали рогатины, дубины. Каторжане запасались обушнями и кирками.

Как-то вечером, объезжая верхом караулы, Тихон увидел, как Санька Пугачёв муштровал свою команду на острожной площади. Беглый семинарист, видимо, подражая лейтенанту Льву Дуракову, свирепо вращал глазами, раздувал щёки и раскатисто горланил:

– Ша-агом ар-рш! Андрон, ты чаво? Каку холер-ру делашь-то? Я ж р-р-реку, анчихристов ты сын, др-рыгай левой!

– Оповеди тя леший! А я какой по-твоему? – огрызался поселенец. – Забодал уже, распоп горластый.

Работный люд, вразнобой размахивая руками, мешковато топтался в строю, но ощущал себя всё-таки настоящим воинским подразделением. Увидев верховода, Пугачёв вытянулся, выпятил грудь вперёд и дурашливо скомандовал:

– Один татарин в три шеренга-а, стано-о-вись!

Ополченцы, отдуваясь и вытирая вспотевшие лбы рукавами, неровно выстроились. Тихон сочувственно улыбнулся неуклюжим воякам и ободряюще пошутил:

– Да вы, робятушки, не в пример другим, совсем уж, я вижу, обсолдатились.

– А дули ты хумал! – хвастливо сматерился на похвальбу Пугачёв. – Не лаптем щти хлебам.

Он горделиво обернулся к кривому строю и с важной наставительностью заявил:

– А как инако-то? Воинску науку постигать – эт те не грязным пальцем пуп царапать.

– Ну-ну! «Искал обороны петух у вороны»… – невольно рассмеялся Бекетов. – Тока не переусердствуйте плац-то топтать. А лучше идите-ка, мужики, отдыхать. Спозаранку таких вот бравых воинов я непременно заставу охранять отправлю.

И, пришпорив коня, поскакал дальше проверять караульщиков-поселенцев в «земляном городке». У земляного рва пахло крепкой махоркой и сосновой хвоёй. Над ним витал сырой дух свежевскопанной земли и грязного снега. На верхушке кучи сидел и задумчиво курил цигарку заводской кузнец, слушая трёп Сашки Кузнецова и Афони Манрышина, что притулились спинами к покатому насыпному склону. Увидев в их руках винтовки, Бекетов удивился:

– Откуль винтари, робяты?

– Казачки «одолжили», – съехидничал Сашка Кузнецов, любовно огладил ладонью ствол и подмигнул парнишке: – Взаправду, Афоня?

Афоня кивнул, но взгляд стыдливо отвёл.

– А может, не одолжили? – взяв винтовку из рук Афони, прищурился на него Бекетов. Затем спешился, присел рядом и отчётливо припомнил, какая неприятная оказия прошедшим летом вышла с приехавшими на рудник казаками.

Тогда Сухоруков обострившейся чуйкой матёрого управленца ощутил возрастающее недовольство ссыльнопоселенцев и каторжан. С каждой новой задержкой выплаты оно всё больше накалялось. Опасность взрыва негодования заводчан становилась всё очевиднее. И управляющий загодя выпросил у Бенского городовых казаков для укрепления охраны. Минусинский городничий отправил в подмогу небольшой отрядик из десятка казаков. Отряд-то был небольшим, а скандал вышел грандиозным. На весь уезд прогремела позорная драка наезжих казачков с ирбинскими рабочими.

Казачки прибыли. Да толку-то! Те ещё оказались вояки! Три дня они без продыху бражничали в заводском кабаке. Затем начали шляться по руднику в непотребном виде и буянить, цепляясь к каждому прохожему. Потом вдруг хватились пропажи двух винтовок. В покраже обвинили ссыльнопоселенцев. Под особое подозрение тогда попали забубённый гуляка штейгер Сашка Кузнецов и нерадивый лекарский ученик Афонька Манрышин, которые в то самое время ошивались в питейном доме. Кузнецов глотал слюни, глядя на изобилие зелёных самогонных бутылей. Афонька зарился на щедроты застолья. Оба надеялись на дармовщину. Но им так ничего и не отломилось. Разочарованию не было предела. И потому они, когда уходили, то, якобы от обиды, прихватили незаметно с собой безнадзорно прислонённые к стене ружья.

Казаки, одумавшись, обвинили в краже именно их. Погрозились дать хорошей взбучки и пошли шатаясь к избе штейгера. В окна полетели кирпичи. На шум сбежались соседи – рудничный народец. Сашка Кузнецов вовсю божился, что они с Афоней те ружья и пальцем не трогали. Вступились «за своих» и ссыльнопоселенцы:

– Вы, мужики, с такой запоины ружжа проворонили али сами утопили в Ирбе. А наших виноватите.

Служивые спесиво выпятили груди, загорланили:

– Мужики – в вонючих онучах и лаптях. А казаки – штаны в лампасах и грудь в крестах.

– Грудь в крестах – голова в кустах, – смеялись поселенцы.

– Брешете, хамы сиволапые! У вас, ссыльных, всё, что плохо лежит, прилипат к лапам. Не выдадите добром винтари, получите по мусалам.

– Во-она как! – озлились рудничные. – Что ж! Кулаками махать и мы умеем. За нами не заржавеет!

– Ворьё каторжное!

– Гураны[402] винторогие!

– Варначьё голопупое!

– Псы чепные!

Слово за слово, и перепалка ссыльных с пьяными казаками переросла в скверный мат-перемат и свирепый мордобой. Короче, пришлось Сухорукову отправлять своих солдат, чтобы разнять нещадно хвоставшихся драчунов. Поселенцев разогнали по домам, а казачков Сухоруков отправил обратно в Минусинск, от греха подальше. С тем и отбыли лихие рубаки: зубов недочёт, морды битые, мундиры рваные, винтовок – недостача…

– Значится, это вы у них оружье приговорили? – утвердился в догадке Бекетов и мотнул недовольно головой в сторону Афоньки: – Раненько к ручонкам у тебя, шкодник, начало прилипать.

Подросток шмыгнул курносым носом:

– А я, дядь Тихон, хочу с вами в обороне быть, – пылко заявил он и попытался схитрить: – Я потому и ружжо у казаков тиснул.

– Э-э, паря, гвозди мне не забивай. Тиснул ты его допрежь смуты. Мать-то, поди, не знает о таких делах? Надо ей сказать, чтоб всыпала те ума в задние ворота.

Голубые глаза парнишки тут же налились крупными слезами:

– Не говори, дядька Тихон. Я больше не буду.

– Ну, тогда задари винтарь хуть кузнецу. Вишь, мужик с одной балдой в бой с недругом идти собрался.

Афонька намертво вцепился в приклад ружья:

– А я? Не дам! Моё ружжо!

– А у тебя друго важно дело будет.

Бекетов положил тяжёлую ладонь на щуплое плечо парнишки и доверительно сказал:

– Нет у меня другой надёжи, как на тебя. Сам знаешь, Ноздря-то что ни день, то пьян. Толку от него никакого. А будет бой, кто ранетых лечить станет?

Афоня просиял:

– Да я больше Зиновия знаю. Меня моя бабка Федотья из Луказского травами пользовать хворых крепко выучила.

– Вот и лады. А теперя дуй домой. Ночь на дворе. Мамка, поди, тебя уж хватилась.

Парнишка шустро крутанулся в сторону посёлка и, засунув руки в карманы, весело насвистывая, отправился домой. Бекетов с тихой улыбкой посмотрел ему вслед, вздохнул и задумчиво пробормотал:

– Эх ты, ребятишка, сиську теребишка. Твоих соплей нам тока в смертной битве не хватало. А не дай боже подстрелят? Мамка обревётся. Как в глаза-то смотреть ей буду?

Протягивая винтовку кузнецу, с упрёком проворчал:

– Изнохрати вас, орда треклятая. Ни в чём чуру не знаете. Взяли и ружья расколотили, недогады. Пушки-то тож разбили. Как бы щас это всё сгодилось. Да и я-то ворона…

На следующий день он отправил Якова Шилова, Ваньку Сиверцева и нескольких поселенцев по приписным деревням:

– Потолкуй с приписными сердешно, по-свойски, – наставлял он Якова. – А ты, Ваньша, писульку мою почитай. Надо нам заручиться их подмогой. Хуть заранее упредят, когда войска к Малой Ирбе двинутся.

И ещё строго-настрого ему наказал:

– Поглядывай, послухивай. На чужое добро не замаргивайся. Воровских обид не чини. Не зли желопупов. Нам теперича с имя крепко брататься надобно.

Прибыв в Детлово, посланники сразу же направили коней к избе старосты. На стук из высоких арочных ворот вышел плотный горбоносый мужик. Его снулые глаза на бородавчатом лице даже близко не выразили никакого любопытства.

Яков Шилов спешился с заезженной заводской каурки, с достоинством поклонился:

– Здорово живёшь, староста.

– Здоровее видали, – неприветливо буркнул тот, насторожённо разглядывая разношёрстную компанию. Одни всадники – в обшарпанных рыжих азямах – сидели в сёдлах мешковато, но плотно. Другие – в драных сермяжных кафтанах – неловко вихлялись в сёдлах. Носки морщенных поршей туго упирались в стремена. Но все одинаково дерзко сверлили взглядом осанистого мужика.

– Откель вы?

– С Малой Ирбы, мил человек.

– Эт, хде каторжные шибко заколготились?

– Оттудова, – подтвердил Шилов и дружелюбно улыбнулся.

– Так это вы восстанщики, чё ли?

– Мы, – бесхитростно признался Яков и ласково огладил мягким взглядом круглое лицо старосты. Тот неприязненно процедил сквозь зубы:

– Чё надо?

– Сзывай сход, староста. Толковать с миром будем, – просительно произнёс Шилов и снова улыбнулся необходительному чалдону.

Староста скользнул небрежным взглядом по торчащим из-под порточных краёв каторжанским обувкам, стянутым обрывками сыромятных ремешков:

– Много бездомовья по дорогам шастает. Для всякой бродяжни сходов не насобираешься.

– У нас, штоб не было раздора меж нами и вами, грамотка с извещеньем от заголовщика имеется, – уже натянуто улыбаясь, уговаривал Яков Шилов несговорчивого мужика. Он вытащил из-за пазухи свёрнутый лист и сунул его под горбатый нос. Староста принял из рук приписного свиток грубой бумаги, развернул, мельком глянул на ровные строчки, выведенные каллиграфическим почерком. Венчал рукопись оттиск заводской печати, которой ушлый карманник для солидности украсил послание. Староста разглядел печать и сразу же преисполнился почтительности: «Эт вам не хухры-мухры, а настоящий документ». Но, на всякий случай, заискивающе переспросил:

– Так вы энту евонную цыдульку прочесть с ходу хотите?

– Энту, – подтвердил посланец и облегчённо перевёл спёртое раздражением дыхание.

Слух о прибытии гонцов из мятежного рудника стремительно облетел дворы поселян. Детловцы сбежались быстро. Торопким шагом притопали кряжистые мужики и сразу же завернули по длинной и толстой «козьей ножке». Табачники негромко переговаривались меж собой и безостановочно коптили едучей махрой низкий, тёмный потолок избы-сходни. Бросив кухонные хлопоты, прибежали бабы-стрекотуньи. Прицепилась к их подолам и любопытная детвора. Этим хотелось одного – поглазеть и похвастать перед остальной уличной ребятней, что видели «страшенных восстанщиков». Последними, опираясь на батоги, приковыляли старцы. Вскоре сходня до отказа была набита поселянами. И мужики выпроводили ребятню на улицу, чтоб зря не занимали места.

Яков Шилов выступил из сумрачного избяного угла, вежливо поклонился поселянам. Смущённый непривычным всеобщим вниманием, он сипло кашлянул в кулак и вытащил из-за пазухи свёрток:

– Робя, я ваш, тож приписной. Да тока лишился именья и пашни из-за каверзы заводского наёмщика. Сколь спину не гни, всё им мало. А за неповиновение… сами знаете что.

Яков развернулся спиной, вздёрнул кверху рубаху. На селян с упрёком глянуло грубо зарубцевавшееся кровавое переполосье – след от нехилого многоразового кнута. В мёртвой тишине Яков заправил рубаху и строго продолжил:

– Но не одного меня обидела контора. Учиняет она немалые обиды и вам.

– Правда твоя, страдалец, – не выдержал расхристанный мужичонка в старом шабуре. Видать, Яков сразу задел за живое. – Совсем изнаглела контора. Здыха приписному крестьянину не стало.

– Знамо дело, заводски повинности – это несносное утеснение приписному крестьянину. Вот и прислал меня наш верховод к вам с просительным извещением, – подытожил Яков свой короткий, но такой наглядный зачин, и протянул свёрток Сиверцеву.

Ванька, сглотнув комок в горле от виденного, быстро развернул документ и, преисполнившись важности момента, начал громко и выразительно читать:

«Здравствуй, честной люд! Сим письмом уведомляем весь мир, што мы, ссыльнопоселенцы и ссыльнокаторжные, бросили работы из-за великих утеснений. Прослышаны мы, што заводская контора хочет увечевать вас, штоб шли под завод выполнять повинности. Токмо вы отнюдь не ходите. Потому што мы наглухо заперлись в Малой Ирбе от неё. Мы – бунташные люди, а не разбойники, и не хочем по оплошке причинить вам худа. На сём утвердитесь и в другие погосты отпишите, штоб не ходили в завод, подале от греха.

С низким поклоном Тихон Бекетов, мастеровые и протчий работный люд с ирбинского заводу».

– Бунташные речи варначья! – вскочил с места детловский староста, размахивая над головой руками и бесновато тряся стриженной под горшок головой. На побуревшей от злости физиономии яркими пятнами забагровели мясистые бугорки бородавок. – Им што, беспортошным ослушникам? С их взятки гладки, а вам ишо подушные казне платить.

Он погрозил односельчанам увесистным кулаком:

– Не заплотите в указанный срок, шабурники, быть правежу.

– Да уж ты последнюю копейку на подушную мздоимку вышибешь, – выкрикнул с места крестьянин Карп Мельников. – Бьёшь на правеже смертным боем. От твоих побоев многие скорбят в болезни неделями. Вон Никифора тож вконец ухайдакал. А взять-то с горюна, кроме той тельной рубахи, неча.

Сельчане заволновались, зашумели:

– Тяните Луку Денисова за бороду из-за стола! Харэ ему владычить над нами! Выберем иного старосту! Шоб в заводские работы не высылал.

– Да как вы обсмелились, ослушники, не повиноваться царскому указу? – затопал ногами староста. – Виселицы захотели?

– Государь всех не перевешат, коль твёрдо миром держаться будем, – выкрикнул из-за печи Карп Мельников. Его поддержал другой селянин, локоть к локтю сидевший рядом:

– Правду, Карп, баешь. Всех крестьян не перековать. Широка Сибирь-матушка, а и то железа не хватит.

– Вот, вот… И рударей, видать, довели до белого каления, – кивнул сокрушаясь шепелявый старец.

И, подняв бородёнку вверх, мудро заметил:

– Энто в горе руда железная, а люди – не железные. Надоть помочь рударям, – стукнул дед батогом в пол, как точку поставил.

На том и утвердились поселяне. Сход Детлово решил: в работы нынче не ходить. Заводских повинностей на заготовку дров, выжиг древесного угля, а также вывозку руды на завод не выполнять, а проявляющего колебание старосту отрешить от должности.

Луку Денисова с насмешливыми выкриками и забористым матом выгнали из избы-сходни. Вместо свергнутого старосты был избран середняк Карп Мельников.

Посланцы бузуя объехали все приписные к заводу деревни. В Берёзовке десятник Иван Лалетин, припёртый земляками к стенке, долго мялся, озадаченно скрёб ногтями затылок. Наконец, скривил курносую физиономию и нехотя согласился с решением схода:

– За что мир, за то и я.

Курагинский же старшина Демид Спиридонов осторожничал и от вразумительного ответа изворотливо уклонялся. В Мокино, Паначёво и Знаменке крестьяне положили меж собой договор: канцелярии, хотя б кого и пришлёт, они повиноваться не будут, потому как уроки заводом наложены избыточно. К наказанию же не дадутся. И весь сказ!

На обратном пути настроение посланцев было на высоте. Яков Шилов радовался, что справился с трудным заданием Тихона. А Ванька, гордый тем же, беспредельно веселился ещё и от того, что совершил такую приятную конную прогулку – не кандальником, а почти свободным человеком. Ещё один глоток свободы. Алярм-с! Тралям-с!