В свободный от службы вечер надзиратель колодничьей избы Федот Глазырин отмечал свои именины с приятелем Зиновием Ноздрёй в заводском кабаке. Лекарь, подперев кулаком щёку, жаловался собутыльнику, что работы невпроворот: госпиталь под завязку забит недужными работниками, а нужных лекарств почти нет. Тут уж, как ни старайся лекарь, а без них чудес исцеления не бывает.

– Сухоруков-то… – Зиновий с сожалением вздохнул, посчитав нужным помянуть покойника добрым словом, – кой-когда да откликался на мои прошения о доставке лекарственных средств. Заботником был. Царства ему небесного! А сейчас… – Ноздря безнадёжно махнул рукой.

– Ага! Заботничек… – Глазырин пьяно качнулся на лавке. – Батогов для исцеленья не жалел, а об некоторых так насмерть озаботился.

– Как это? – опешил Ноздря.

Надзиратель ухмыльнулся в прокуренные усы:

– Обыкновенно. Камень на шею и в пруд.

– Ты об ком энто? – не понял лекарь.

Федот пригнулся к столу и понизил голос:

– Тс-с! Помнишь, был среди поселян старообрядец?

– Вроде был такой бородач, – неуверенно ответил Зиновий. – И чё?

Надзиратель беспокойно огляделся по сторонам и прошептал:

– Ну вот! Аминь утопленнику. У меня в колодничьей по воле нашего «заботничка» ещё двое утонутия дожидаются.

– И чё теперь? – затаив дыхание, моргал заводской эскулап.

Колодничий надзиратель разлил по новой. Первым опрокинул лафитник, крякнул и вытер усы рукавом:

– Эт уже на усмотренье нового управляющего, Эрдмана Олега Дмитриевича.

Глазырин смачно захрустел солёным огурцом и добавил:

– А по мне так лучше б он и энтих смутьянов втихаря пустил на дно.

Ноздря, не мигая, сидел с открытым ртом. Федот потряс пустой бутылкой и вознамерился заказать повторный «мерзавчик». И тут заметил, что около их стола подозрительно крутится подлекарь Афоня Манрышин. Глазырин толкнул локтем под бок Ноздрю и указал на послуха одними глазами.

– Тебе чего? – поманив Афоню пальцем, подал голос лекарь.

Глаза подростка сияли бесхитростной голубизной.

– Зиновий Еремеевич, дайте ключ от шкапчика, – машинально кланяясь, обратился он к наставнику.

– Зачем?

– Взять корпию[390] для турундочек и свинцовую воду[391]. Шея у катальщика шибко загноилась, – простодушно затараторил Афонька.

Ноздря вытащил из кармана ключ и сунул в протянутую ладонь. Строго наказал подлекарю:

– Корпии возьми пол-аршина. Банку с ртутной мазью из шкапчика не бери. Открой и сколь потребно снадобья ложкой зачерпни. Хорошенько смажь ею язвы у чепучичного[392] больного. Ключ мне завтра отдашь. Понял?

Подлекарь шмыгнул носом и снова кивнул головой.

«Не слышал, поди-ка, наш разговор», – решили приятели и продолжили застолье. А Манрышин вприпрыжку побежал исполнять поручение. Новость так и чесалась на языке. И уже по дороге, всем встречным и поперечным, он растрезвонил о подслушанном разговоре. И пошёл по посёлку ропот.

На следующее утро Олег Дмитриевич Эрдман действительно приступил к обязанностям временного управляющего Ирбинским железоделательным заводом. Разбирая деловые бумаги, небрежно разбросанные на зелёном сукне столешницы, он обратил внимание на смятую, заляпанную кровавыми отпечатками, расписку покойника. Расправил её и внимательно прочитал. Недоумённо пожал плечами: «Галиматья какая-то!» Скомкал лист и выбросил в картонную коробку для мусора. Но другая бумага заинтересовала не меньше. В этой депеше заводчик Патюков требовал от Артемия Сухорукова увеличения норм поурочных выработок. Это была уже не бредятина смехотворных обязательств перед беглым каторжником. Этот документ мог стать входным билетом в сияющую будущность горного инженера. Эрдман, не колеблясь, придвинул к себе приказ хозяина и недрогнувшей рукой написал: «Принять к исполнению».

Когда в кабинет собрались заводские специалисты для обычной раскомандировки, он объявил им о сверхурочном увеличении выработок и потребовал довести это «новшество» до сведения рабочих. Те довели. И довели до новых волнений. Не успел работный люд остыть от недавней смуты, как новые требования разворошили старые «угли» недовольства, и вспыхнула новая искра негодования. Рабочие и мастеровые решительно побросали работу в цехах и дружно пошли за объяснениями к конторе, уже к новому управляющему заводом. Горный инженер Эрдман с конторскими служащими вышел на крыльцо и с надменным прищуром оглядел угрюмую толпу. Фальшиво улыбнулся и фамильярно-снисходительно бросил:

– Напрасно, братцы, вновь недовольничаете! Ну, подумаешь, чуток увеличены уроки. Зато заводчик обещал в этом месяце сделать выплаты.

– А нам што таперя? Сдохнуть у плавильных печей? – зло выкрикнул приземистый садчик.

– И то. Рождаемся не на жисть, а на смерть от натуги, – поддержал его тугоухий кантовщик и матерно выругался.

Пушистый муш под нижней губой Эрдмана нервно задёргался. Горный инженер стыдливо покраснел и со скрытым недовольством посмотрел на матершинника. Но взял себя в руки, сдержался и с приторной ласковостью, бархатным голосом начал увещевать рабочих:

– Добром прошу, братцы. Приступайте к работам.

– Не будем больше робить!

– И так от натуги грыжа трешшит, – возмущалась толпа.

И доброжелательная сдержанность нового управляющего разом куда-то улетучилась. Губы вновь затряслись, и он пронзительно выкрикнул:

– Не доводи до греха, быдло! Это приказ самого господина Патюкова!

– О как! Уже не «братцы», а быдло? – с издёвкой передразнил его заводской конюх Максим Кушнытьев. – Вот те барская натура наружу и попёрла. Глянь-ка, робя! Не успели от одного шкуродёра избавиться, как новый кровосос вылупился. Все они одним миром мазаны!

– Эх, ма! Тяни, братец, лямку, пока не ляжешь в ямку! – подлил яду как всегда неугомонный охальник Санька Пугачёв.

– Прекратите бесполезное упрямство и выходите на работу, – пытался снова строгостью взять Эрдман. – Иначе я с высочайшего губернаторского позволения вынужден буду применить меры полицейского исправления.

И внезапно выпалил:

– Всех… всех ослушников накажу палками, а зачинщиков этого безобразия предам военному суду.

Молчание замерших людей прервал напористый голос Максима:

– А может вы, господин управитель, всех нас… – широким жестом руки он обвёл мрачную толпу и зло улыбнулся, – перетопите в пруду, как Лазаря Горностаева?

Эрдман удивлённо поднял брови.

– А можа, Бекетова и Сиверцева тожа втопили? – во всю глотку заорал семинарист Санька Пугачёв и погрозил кулаком.

– Мне об этом ничего не ведомо, – растерянно пробормотал Эрдман и отступил к дверям, за которыми уже торопливо скрылись и заперлись изнутри на щеколду конторские служащие.

– Брешет, Иуда! – взревела толпа. – Бей его, робя!

Санька Пугачёв вскочил на крыльцо, схватил инженера за глотку и притиснул к запертой двери:

– Признавайся, гнида. Где их прячешь?

– Не зна-а-ю. Я тут ни при чём.

Он обморочно закатил глаза, обмяк и начал медленно сползать вниз. Пугачёв разжал пальцы и с досадой посмотрел на свалившегося к его ногам управленца:

– Окочурился, что ли? Ну, и у кого теперь дознаться?

– Может, из энтих кто знает? – предположил заводской конюх и кивнул в сторону двери.

– Я знаю! – вынырнул из толпы шустрый подлекарчонок Афонька. – Дядька Федот вечор баял, что оне в колодничьей сидят.

– Айда, мужики, выручать Тихона и Ваньку! – громко закричал Максим Кушнытьев.

– А энти? – Пугачёв лягнул каблуком запертую дверь.

– Не до них. Вытаскивать робят надо, пока в живности ещё. А эти пущай подрожат малость в норке. Дойдёт черёд и до них.

Максим махнул рукой и повёл раздражённую толпу за собой в сторону секретной колодничьей. В тот же момент дверь конторы торопливо распахнулась, и пожилой инспектор Митрофан Иванович втянул потерявшего сознание Эрдмана вовнутрь. Громко ухнула надёжная чугунная щеколда, и острожный мир вновь раскололся надвое.

Ссыльные ворвались в колодничью. Увидев возбуждённых, готовых на всё мужиков, Федот Глазырин сам отдал ключи. Отомкнули дверь в тёмную камеру, и весёлый голос Саньки Пугачёва возвестил:

– Робя, хорош ночевать! Не пора ли дёргать с царёвой дачи?[393]

Бекетов, ослеплённый ярким утренним светом, сощурил глаза, тяжело поднялся навстречу. Лязгая цепью, завозился на гнилой соломе и Ванька Сиверцев. Перебивая кандальный звон, Санька громко загремел связкой ключей:

– Бум снимать брушлеты? Али так сойдёт?

– Бум, бум, бум! Алё-малё… – сразу вскочил с места Сиверцев и первым протянул руки. Пока одни мужики снимали цепи, другие втащили в темницу за шиворот бесчувственного надзирателя, надели на него брошенные на пол ручные кандалы и замком припечатали к настенной цепи, приговаривая:

– Посиди сам на чепи, кобель сторожевой, поймёшь, что почём…

– Что за буча у вас на воле? – осведомился по ходу Ванька, и Максим, как мог, поведал о повышении «уроков» заводчиком Патюковым.

– Видишь, весь рудник загудел. Терпелка кончилась, – кивнул на толпу заводской конюх.

Рабочий люд, ожидавший арестантов на улице, дружно поприветствовал освобождённых и загомонил призывно на новый погром.

Бекетов вскинул вверх ладонь и повысил голос:

– Ша, людки! Неча вперёд батьки в пекло лезть. Перво-наперво надо захватить в воротной башне пушки и часовых убрать со сторожевых вышек. Мы с Ваньшей поднимем на бузу наших. Их ещё по времени не должны угнать в штольню. Как мы кинемся к башенным воротам, так и вы… – он повернулся к Максиму Кушнытьеву и Саньке Пугачёву, – не замедлите вступить в драку.

И что-то шепнул на ухо семинаристу. Тот мгновенно испарился.

– Не боись, братцы, – задорно выкрикнул Сиверцев, – я нашим к бузе секретный варнацкий знак подам.

– Ну, с богом! – перекрестился Тихон, и они с Ванькой задами-огородами подались к бараку.

В это время каторжников как раз выводили на построение. Прихватив кирки и обушни, они неспешно строились в две шеренги. Конвойные тычками и окриками подгоняли их. Наконец, лейтенант-артиллерист дал знак караульному, и тот, как обычно, начал утреннюю поверку, а каторжане, как всегда, неохотно отзывались бесстрастными, глухими голосами. По окончании переклички солдаты оцепили колонну с двух сторон и повели через площадь к воротам. Вдруг за углом послышался пронзительный свист, и навстречу колонне выскочили Ванька Сиверцев и Тихон Бекетов. Бузуй громко скомандовал:

– Браты! На уру![394]

С криком «Ур-а-а!» кандальники бросились на сопровождавший их конвой. Солдаты, не успевшие сделать ни единого выстрела, кинулись бежать врассыпную. Каторжане – за ними, стращая и отнимая оружие.

А когда вновь раздался лихой Ванькин посвист, Санька Пугачёв, уже ожидавший отмашки на колокольне, разбудил окрестность тревожным гулом колокола. И на площадь хлынула толпа заводчан, забурлила, как расплавленная руда в жерле домны. Кто-то догонял обезумевших от страха солдат, свирепо, до крови, избивая «кислую шерсть» и таща до кучи уже безоружных конвоиров, связанных собственными ремнями. Кто-то бездумно крушил обушнёй полированные приклады брошенных винтовок, изливая свою ярость на бездушное оружие. Бекетов пытался докричаться, остановить, но успел вырвать только пару винтовок. Со сторожевых вышек вдруг защёлкали частые выстрелы часовых. Послышались стоны раненых.

– Зекс![395] «Шерсть»! – завопил Сиверцев и спрятался за угол караульной избы. Толпа попадала наземь, прикрывая головы руками.

Ещё призывней загудел, заклокотал гулкий колокол, унося призыв праведного гнева людей к самим небесам. Бекетов выпрямился и закричал:

– Робя! Скидывай часовых с вышек!

И они поднялись. Все вместе. Множеством сильных рук и могучих плеч мужики раскачивали столбы вышек и рушили их на землю. Тихон, бросив взгляд на самую большую въездную башню, заметил, как из щелевидных бойниц вдруг появились стволы пушек.

– Все к башне! – крикнул он мятежникам и первым ринулся к острожным воротам. За ним побежали остальные.

И началась новая заварушка. Одни острожники волтузили будочника, другие вышибали низкую дверь жилого этажа крепостной башни. Лихие помощники Бекетова – Ванька и Максим – ловко добрались по приставной лестнице до входа верхнего этажа. Проникли в печуры[396] бойниц и захватили врасплох орудийную обслугу. Те со страху сдались сами. Подоспели ещё несколько человек. Под громкое «Поберегись!» скинули пушки с высокой башни. Увидев это, Бекетов снова отчаянно выругался на себя – не предусмотрел, что разобьют и пушки.

Вскоре острожный гарнизон был полностью разоружён. Поселяне отловили остатки разбежавшихся солдат и вместе с командиром Львом Дураковым закрыли в казарме. Раненых отправили в госпиталь, к одуревшему от количества пациентов Зиновию Ноздре. Он не верил своему пенсне и всякий раз, когда в палату вносили нового, тряс головой, думая, что в его глазах двоится с похмелья.

К конторе, где отсиживались специалисты и которую заперли для надёжности ещё и снаружи, мятежники приставили караул из крепких мужиков – до нужного решения. Какого? Да кто бы знал…

Ещё не остывшие от бучи работные вернулись на завод и пошли по цехам громить всё подряд. Обозлённые катали «козлили» домны[397], накрепко забивали камнями и серой лавой холодные доменные жерла. Прокатчики в цехах нещадно курочили ломами валки прокатных станов. Пудловщики выводили из строя печи, засыпая булыжниками и щебнем их высокие трубы.

Ближе к вечеру запал погрома спал, и весь завод, как забитый в логове зверь, предсмертно замер. Всё ещё возбуждённые мужики и каторжане начали собираться в кучки на острожном дворе. Гнев постепенно перешёл в тревогу. Пожимали плечами, меж собой толковали:

– А что далее-то?

– Ну, теперь жди. Нагонят властя гуранов… Всех казачьё саблями посечёт – и старого и малого, – качая седыми головами, предрекали приковылявшие на толковище поселковые дедки. – Сход надоть собирать. Миром будем решать.

Быстропятые мальчишки оббежали дворы и бараки. Остатный, весьма озабоченный народ подтянулся скоренько. Осторожные сивоусы всю дорогу ворчали:

– Ястри вас! Нашкодили, озорники. Теперя не расхлебаешься.

– И впрямь надо думать, как оборону держать. Верховод нужён.

– А чё тут думать? Есть у нас такой стратиг, – выкрикнул беглый семинарист Санька Пугачёв и показал на Тихона. – Бекетов не токмо клешнёй могёт махать, а и в воинском деле кумекает. Солдат-штрафник.

– Обракованный солдат? Какой с него толк? – послышался чей-то смешок.

Ванька Сиверцев кочетом взвился на голос:

– Ты не смотри, што он бузуй! Он талыгай не из яманных[398]. Видал, как сёдня боем верховодил? Хрен бы мы без него управились!

– Ну, на том и порешим, – сипло отрубил сутулый пудловщик. – Тащите, бабы, икону Христа Спасителя! Пущай бузуй не царскому величеству, а простому люду на верность присягнёт.

Из ближней избы пожилая рудоразборщица боязливо вынесла трёхстворчатый складень. Образ был древний, покрытый сеткой мелких трещинок под тусклым лаком. Седоусый старец взял икону, поцеловал и поднял к сжатым губам каторжанина:

– Заклянись перед Господом твёрдою клятвою, што не отступишь перед властями и не бросишь баб и детву на воинску и казачью пагубу.

– Клянусь от Бога. Буду стараться для вас до смертного часу, – глухо произнёс Тихон, перекрестился и прикоснулся сухими губами к изображению распятого Христа.

А когда распрямился, тут же обвёл суровым взглядом притихших людей:

– Но тогда уж не обессудьте, людки. Не серчайте, коли я не позволю вам своевольничать без ума и заклика. Все ли согласные на то? Иначе толку не будет.

– Согласные, – зашумела толпа.

– А чё будем делать с конторскими и караульными? – вспомнил пожилой пудловщик.

– Кирдык им! – лихо резанул ребром ладони по горлу Ванька Сиверцев.

– Нам напрасной крови не надо, – сдержанно возразил ему Тихон Бекетов. – Тож, чай, люди подначальные. Пущай идут с миром.

– Гнать их взашей с рудника! – задорно выкрикнул штейгер Сашка Кузнецов.

Толпа поддержала:

– Ату их! Вон отседа! Вон!

Этим же вечером всех затворников во главе с Эрдманом поселяне с громким свистом и улюлюканьем выпроводили за пределы Малой Ирбы. Бекетов вслед строго предупредил изгнанников:

– Ступайте по морозцу. И не вздумайте сюда возвращаться! Инако – лютая смерть.

– Я же говорю, «кирдык», – подтвердил с достоинством Ванька. – Вот только ножичка, жаль, нету…