Чрезвычайное происшествие на Ирбинском руднике не прошло бесследно. И полетели рапорты-отчёты в разные инстанции о принятых мерах, ответные приказы и прочие деловые бумаги, дабы снизить накал страстей и привести в норму жизнь и быт каторжанской околицы.

РАПОРТ В Минусинское Окружное Правление, начальнику округа, надворному советнику Михаилу Фёдоровичу Родичеву из управления Ирбинской заводской конторы от горного инженера Олега Дмитриевича Эрдмана

«Управление Ирбинской заводской конторы доводит до Вашего сведения, что по приходу управляющего заводом Сухорукова Артемия в контору содеялось заколотие его до смерти колодником Иваном Сиверцевым. При дознании истины выяснилось, что оный колодник скрытно в рукаве пронёс кыргызский поясной нож и оным его, Сухорукова, заколол, в чём чистосердечно признался и был посажен на цепь в колодничьей избе. Упущение сие произошло по вине самого управляющего Сухорукова, который не дал произвести конвойному должный досмотр каторжника, потому конвойному учинено наказание тридцатью ударами шпицрутенов. Оное произведено было в точную известность, вследствие чего последний лишился ума и был отправлен на лечение в госпиталь к Зиновию Ноздре.

Казак Пётр Сыч, нож которого был покраден колодником по глупому недоразумению, от оного наказания был избавлен, но сделан строжайший выговор, заметив ему, что подобная небрежность в хранении оружия навлечёт на себя чувствительный денежный штраф.

Решено:

Колодника Ивана Сиверцева под строгим караулом препроводить в Минусинский земской суд, а отобранный у него кыргызский нож приложить к делу, как прилику совершённого преступления, об чём в Енисейское губернское правление незамедлительно сообщить.

Освидетельство для Минусинского земского суда:

Заводским лекарем Зиновием Ноздрёй учинён досмотр убиенному Сухорукову Артемию. У того рана оказалась выше пупа, в правой стороне под самой грудью, так что кишки были прорезаны по паху в три с половиной вершка, отчего Сухоруков получил себе неизбежную смерть. По окончании освидетельствования были отправлены извещения о смерти – супруге управляющего, Ефросинье Степановне, и заводчику Василию Патюкову».

Ефросинья Степановна, получив от нарочного известье о смерти мужа, сначала свалилась в беспамятстве, а потом и вовсе занедужила. Пришлось её старшенькой дочери Антонине брать скорбные хлопоты на себя. По слёзной материнской просьбе тело решили привезти в Минусинск и упокоить на городском погосте. Восемнадцатилетняя Тоня подставила чистый выпуклый лобик под благословление материнской руки, тут же бессильно опавшей на цветной пододеяльник, и немедля стала собираться в дорогу. Надела тёплый салоп, накинула на светло-русые волосы тёмный вязаный платок с ажурной каймой. Взяла самошитую из остатков салопной ткани сумочку. Деньги, необходимые для найма по перевозке тела, замотала в тонкий батистовый платочек и для надёжности вложила в одну из ватных подушечек, что прятала в лифчике, ибо тайный подклад зрительно несколько увеличивал округлости молодой груди. Договорилась с извозчиком, коренастым, густо бородатым мужиком, и по сходной цене наняла крытый лёгкий возок. Наскоро сделала распоряжения прислуге по дому, расцеловала в щёки младших братишек и, перекрестившись у домашних икон, выехала из Минусинска.

В Малой Ирбе она сразу же направила кучера к заводскому госпиталю. Зиновий Ноздря взял каганец и скорбно повёл её в ледник, где хранилось тело покойника. Тоня вошла в дверь низкого сруба, засыпанного по самую крышу землёй. В тёмном, холодном помещении на грязном полу лежал накрытый холщевиной труп управляющего заводом. Лекарь наклонился и хладнокровно отогнул край полотна. Девушка увидела восковое лицо отца и всхлипнула. Оно было теперь как будто усохшим, жёлтым, с навеки застывшим выражением предсмертного недоумения. Припухлые веки опали, привычно властные складки у рта смягчились, а подбородок жалко отвис. Она отвела слезящиеся глаза и вопросительно посмотрела на лекаря. Зиновий Ноздря сконфузился, но, в предвкушении барыша и выпивки, быстро забормотал:

– Не извольте беспокоиться, барышня. Приведу покойничка в божеский вид. Только платье принесите и… – Тут он замялся, прикидывая, сколь можно содрать с юницы.

В мозгу лекаря копошились сомнения: «Вроде б неловко. Как-никак, а дочь бывшего управляющего. Благодетеля, можно сказать, у которого после пропою часто столовался. Но… когда ещё такой куш обломится? Каторжан-то за здорово живёшь в «могилёвскую» провожаем. Взять с варначья нечего. Гольё и босота. Тьфу ты, пятнай их нечистик!» Эскулап потупился и промямлил:

– Уж не обессудьте, Антонина Артемьевна, но на домовину и прочее вспоможение потребно пять рублёв.

Девушка торговаться не стала. Стыдливо отвернулась от лекаря, достала из заветного места ассигнации. Не глядя в глаза Зиновию, сунула батистовый узелок в волосатую лапу корыстолюбцу. Ноздря оживился. Суетливо нагнулся, поднатужился, с трудом поднял труп с пола и переложил на нижнюю полку, прилаженную к коряво-бревенчатой стене сруба. Затем вытащил из кармана тряпицу, подвязал обвисший подбородок мертвеца и заверил девицу:

– Всё образую, любезнейшая Антонина Артемьевна, в лучшем виде. И обмою благодетеля. И обряжу. И в гробок, как родного, уложу.

– Зиновий Еремеевич, – девица всхлипнула, промокнула глаза и робко-вопросительно посмотрела на лекаря, – скажите, как там Андрей Гущин?

– Не оклемался ишо.

Антонина неловко помялась и тихо спросила:

– Могу ли я его попроведать?

Ноздря важно приосанился:

– А кто он вам? У меня вить строго. Не забалуешь. Тока родичи могут навещать.

– Я… – Тоня запнулась, смущённо порозовела, но решительно расправила плечики, вздёрнула острый подбородок и с вызовом выпалила: – Невеста.

– Ну, тогды хуть щас! – смилостивился лекарь и сделал любезно рукой приглашающий жест. – Прошу вас проследовать, Антонина Артемьевна, так сказать, в медицинское заведение.

То, что Ноздря гордо именовал «медицинским заведением», представляло собой ветхий дом вблизи смрадной навозной ямы. В одной из комнат была кухня, в другой – «андулятория» Зиновия, в третьей, самой большой, «приёмный покой» с четырьмя кроватями. Сырые брёвна стен палаты намертво впитали в себя промозглость поздней осени и холод наступившей зимы. На одной из кроватей, вытянувшись и закрыв глаза, стонал катальщик с раздробленными сухоруковской плетью позвонками. На другой приветливо щерился гнилозубый сифилитик с проваленным носом. Он терпеливо копался в своих грязных обносках и давил длинными ногтями вшей. На третьей метался в лихорадочном бреду чахоточный ссыльнопоселенец. Под его кроватью по щенячьи скулил и прятался от назойливых докучников сумасшедший конвоир. На четвёртой, угловой, сидел, скорчившись под тонким шерстяным одеялом, унтер-офицер Андрей Гущин. Молодой человек в буром халате и серых кальсонах трясся и безразлично смотрел в слюдяное оконце. Он даже не обернулся на звук громко хлопнувшей входной двери. Остальные больные лежали без постелей, прямо на грязном полу. Девушка дрогнула от увиденного, подошла к юноше, тихо позвала:

– Андрюша.

Гущин резко повернул исхудавшее лицо, столкнулся с любящим ясным взглядом девушки и ещё сильнее затрясся. Он в ужасе замахал ладонями и замычал невнятно, но отрицательно:

– Ы-ы-ы! У-ы-ы! Нез-зз-зя т-т-тебе!

Антонина опустилась на колени, поймала трясущиеся ладони, прижала их к прохладным розовым щекам и наконец-то дала волю слезам. Она плакала, а он, судорожно дёргая головой, всё «некал» и улыбался, «некал» и улыбался… Но вот девушка решительно поднялась, вытерла слёзы, поправила выбившиеся из-под шали волосы и, глядя Андрею в умоляющие глаза, твёрдо сказала:

– Потерпи ещё немного. Я за тобой приду.

Гущин, не веря, страдальчески заморгал глазами, но она повторила:

– Приду. Жди. Скоро.

Выйдя из палаты, заглянула в кабинет Ноздри:

– Зиновий Еремеевич, можно я заберу жениха с собой?

Лекарь закурил махорочную цигарку, выпустил из волосатых ноздрей густые, вонючие клубы:

– Я-то што… С полным моим удовольствием. У меня местов в гошпитале не избыток. А тут вроде не контуженный, не ранетый, а койку занимат.

Он прищурился от едучего махорочного дыма и осуждающе покачал головой:

– Папенька бы вашу девью блажь не одобрил. Я тож по-отцовски вот што скажу. Здря ты, дева, взамужье за него собралась. Ибо… – эскулап многозначительно воздел вверх узловатый прокуренный палец, – дрожательный паралич, знаете ли, болесть нервенная. Медициной пока неодолимая. А жисть-то, она штука дли-и-нная. Умаешься с увечным. Гущину место в богадельне.

И встретился с твёрдым, непреклонным взглядом. Безнадёжно махнул рукой:

– Впрочем, дело хозяйское. Не сетуй потом на судьбу.

В горьком раздумье бродила Антонина по гулким, пустым комнатам ирбинского родительского дома. Заботливого кормильца не стало. Взрослые заботы и тревоги разом обрушились на ещё неокрепшие девичьи плечи. Мать, придавленная горем, ушла в себя и безвольно сникла. Деньги лекарю девушка отдала все, а отца и увечного жениха надо было вывозить в Минусинск. Предстояли недешёвые похороны, лечение жениха. Да и оставшейся семье нужно было на что-то продолжать жить. Она остановилась, затихла, раздумывая, как ей быть дальше. Внезапно внимание девушки привлекло монотонное завывание где-то на кухне. Тоня прошла туда и увидела толстую бабу, соломенной копной осевшую на лавку возле большой русской печи. Раскачиваясь на скамье, она прерывисто вздыхала, всхлипывала и тягуче причитала:

– И на ково ты, поилец-кормилец мой, меня, горемычную, спокину-ул? Остаюсь я, горе-горькое, на сём свете одна-одинёшенька.

Девица в недоумении остановилась напротив. Баба заламывала пухлые руки и затяжно голосила:

– Што я стану делати, горемышн-а-ая? Без призре-е-ния, без сожи-и-тельства-а. Ох, зачем тебя, мово дролюшку, отняла зла могилу-у-ушка?

– Ты кто? – удивлённо спросила Антонина.

Лизка Жирёха промокнула зарёванные глаза концом яркого платка и, судорожно икая, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука:

– Эк-к-ономка я, Арт-темия Зах-х-арыча. Из к-каторжных.

Повзрослевшим женским сердцем Тоня прозорливо догадалась о постыдной роли каторжанки при отце. Девушка вспыхнула, густо покраснела, гневно топнула ногой и резко захлопнула дверь на кухню. Её жёг невыносимый стыд. В потрясённой душе что-то оборвалось, треснуло, раскололось и наполнило сердце горечью. Но дочь управляющего собралась с силами, упрямо вздёрнула подбородок и поклялась в душе, что никогда и ни при каких обстоятельствах её беспомощная мать не узнает об ирбинской сожительнице папаши. Нервными шагами она вновь стала мерить паркетный пол зала. Упорно думала уже над тем, что нужно ей делать с посрамлённым родительским домом. Родовое гнездо внезапно стало постылым из-за присутствия в нём чужой толстой бабы. Помочь ни советом, ни делом было некому. И тут кто-то деликатно постучал в дверь.

Вошёл горный инженер Олег Дмитриевич Эрдман. Молодой человек снял фуражку, учтиво поздоровался и раскланялся. Смущённо кашлянул в кулак под вопросительным взглядом девушки, аккуратно пригладил ладонью и без того гладкий зачёс волос и начал щекотливый для себя разговор:

– Позвольте, дражайшая Антонина Артемьевна, выразить вам, так сказать, соболезнование… – Эрдман шаркнул высокими каблуками лаковых сапог и трепетно приложился к ручке.

Ручка дочери бывшего управленца не была хрупко-молочной, как лапка столичной кисейной барышни. Кисть девицы была крупноватой даже для уездной барышни и крепкой. А кожа – загорелой и шероховатой.

– Э…э…э, я, собственно, к вам по делу. Видите ли, поскольку Артемий Захарыч… – инженер несколько замялся в поисках нужных слов, – так скоропостижно и трагично оставил пост управляющего заводом… Я получил депешу от господина Патюкова. Он изволил просить меня временно взять в свои руки, так сказать, бразды правления.

Он остановился и с опаской заглянул в расстроенное лицо Антонины, ожидая всплеска истеричных рыданий и обмороков. Горный инженер даже машинально запустил руку в карман форменных брюк, нащупывая пальцами носовой платок. Но девица приняла это известие стойко, почти бесстрастно.

– Я бы хотел… Можно присесть?

Он поискал глазами стул и присел к накрытому полотняной скатертью столу, нервно забарабанил тонкими пальцами по круглой столешнице:

– Позвольте поинтересоваться, не предполагаете ли вы с маменькой вернуться жить на рудник?

– Нет, – категорично отрезала Антонина.

– Я, знаете ли, живу на казённой квартире. Квартирка, конечно, недурственная. Три комнаты и конюшня при ней. Но… гм… я намерен скоро жениться… И положение теперь как бы обязывает… Короче, – собрался с духом Эрдман, – я хотел бы приобрести ваш дом.

Видя, как побледнело и изменилось выражение лица барышни, зачастил:

– Вероятно, вы не в праве без маменьки решать такие вопросы.

– Отчего же, – с трудом произнесла Тоня. – Матушка не будет возражать против продажи дома. Я берусь от её лица выправить купчую.

– Тогда, может, сладимся за сто рублей? – оживился горный инженер. – Выкуп даю сразу же.

Он полез в накладной карман шерстяного кителя с красными кантами и форменными пуговицами. Но девица вдруг возмущённо вспыхнула:

– Позвольте, сударь, сто рублей стоит крестьянская изба.

– Ну, тогда, может, двести? – вкрадчиво продолжил торг горный инженер, удивлённый её несговорчивостью. Девушка печально покачала головой.

– Триста?

Антонина сухо усмехнулась:

– Олег Дмитрич, поимейте совесть. За триста можно лишь четыре пустоши купить, а не дом о десяти комнат с усадьбой и конюшенным двором.

– Сколько же вы желаете? – повысил голос горный инженер, поражённый такой осведомлённостью вчерашней отроковицы в имущественных ценах. Он не ведал, что Антонина поднаторела в этом, помогая матери в поисках и покупке дома в Минусинске.

– Пятьсот, – отрезала Антонина, встав перед стулом гостя. – И то потому, что продаём спешно.

– Однако… – протянул ошарашенный покупатель и подумал: «Девица-то не промах. Такую вокруг пальца не обведёшь. Крепенький орешек!», – но у меня не найдётся враз такой суммы, – огорчённо скис горный инженер. – Может, уступите за триста, а остальное в рассрочку?

Девушка задумалась, что-то прикидывая в уме. Олег Дмитриевич выжидательно молчал.

– Хорошо, – нехотя согласилась она. – Но при двух условиях.

Посетитель вопросительно поднял брови.

– Купчую вы оформляете за свой счёт, – строго пояснила она.

Горный инженер недовольно крякнул: «Ну и хватка у барышни! Вся в папашу удалась, упокой Господи его жёсткую душу». Но согласно кивнул головой и насторожённо поинтересовался:

– А второе?

Антонина внимательно посмотрела ему в глаза:

– Вы же теперь почти управляющий? Распорядитесь отправить со мной две повозки с возчиками.

И уточнила с нажимом в голосе:

– Бесплатно.

– Две не могу, – отчеканил горный инженер, в душе которого об упоминании вакансии управляющего тут же проснулось должностное рвение. – Нам гужевого транспорта не хватает руду до Тубы возить.

– Хорошо. Одну, но большую, – устало уступила Антонина. – И ещё…

Она распахнула дверь на кухню и брезгливо ткнула пальцем в направлении лавки, на которой продолжала реветь Лизка Жирёха. Сдвинула брови, отчего между ними пролегла суровая морщинка. Девичий голос вдруг наполнился металлическим звоном:

– Заберите из дома «это». И немедля.

На следующий день Антонина Сухорукова подписала купчую в заводской конторе, взяла с горного инженера задаток в триста рублей, расписку о выплате остаточной суммы и выехала из Малой Ирбы. Уезжала без оглядки, чтобы никогда уже сюда не вернуться. Рядом с ней под крытым пологом возка, привалившись к невесте, полулежал увечный унтер-офицер Андрей Гущин. Следом тянулась открытая повозка, в которой лежал закрытый гроб с покойником. Когда больной уставал сидеть, девушка укладывала жениха рядом с домовиной и поверх шинели укрывала тёплым ватным одеялом.

А Лизку Жирёху горный инженер отправил в рудный склад – дробить породу, а жить вернул в женский каторжанский барак. Бабы сначала слегка посочувствовали бывшей «сожителке», а потом, за спиной, ядовито посмеивались: мол, «пожировала» Лизка и хватит. Надо и честь знать…