Пётр Сыч допоздна засиделся за пьяным застольем у Артемия Сухорукова. Управленец щедро проставлялся магарычом за оказанную казаками подмогу, и приятели отмечали сие весьма прочувствованно. Даже прослезились. Экономка управляющего, Лизка Жирёха, прилежно угождала закадычникам. Ходила по дому хозяйкой – важно, степенно, плавно. Синие глаза зазывно маслились, а сочные «клюквины» губ маняще улыбались. Пётр Сыч даже смущённо крякнул, когда она развязно присела на колени Сухорукова и бесстыдно полуобняла мясистую шею управляющего. Вызывающе посмотрела на гостя и звонко чокнулась с хозяином крохотным лафитничком. Пётр стыдливо зарделся. Он шибко чтил жену управляющего, Ефросинью Степановну, за приятное обхождение, радушную улыбчивость и обиходную заботливость о семействе. Казак укоризненно скосил глаза в сторону приятеля. Артемий хмыкнул и всем подлил самогону в посудинки. Хоть не по нутру было седому Петру столованье с нахалкой, а стерпел: «Моё дело – сторона. Сами, чай, разберутся». Но ночевать в доме, сколь ни удерживал его Артемий, отказался наотрез: «Ну его! От греха подальше. На опочив до казармы доплетусь поди-ка».
Шатаясь, побрёл по тёмной улице. Дойдя до угла, сильно покачнулся и ухватился руками за заплот. Ущербная луна высеребрила поникшие усы и безобразный опоясывающий ухо рубец. Собравшись с силами, казак оттолкнулся от заборины и скомандовал себе:
– Шагом арш! Ать-два! Ать-два, левой! Песню запевай!
Старческим дребезжащим голосом затянул казацкую удалую и, как ему показалось, браво домаршировал… до заводской конторы:
– Э-э, да я никак заблукался. А где казарма?
Он огляделся, увидел рядом перекладину коновязи, к которой был привязан его Гнедко. Рядом стояли чьи-то дровни с копёшкой сена. Гнедко упорно тянул шею и выщипывал из стожка душистые клочки сухой травы. Учуяв хозяина, он тихо заржал. Сыч, спотыкаясь, добрёл до коня. Обнял за лоснящуюся шею, пьяно чмокнул в морду. Гнедко фыркнул от перегара и отпрянул. Сыч виновато забормотал:
– Ты не серчай, Гнедко. Так быват. На то ж причина дюже серьёзная.
Сильно качнувшись, вцепился в коновязь, постоял в раздумье:
– Вишь, как опой в ноги-то спустился. Ишо хужей спьяну заблукаю.
Пожалуй, останусь-ка я с тобой.
Он подошёл к широким дровням. Нашарил свёрнутую войлочную кошму и окончательно развеселился. Пробурчал под нос:
– Впервой, што ли, доброму казаку в крепкие морозы на воле ночевать? А щас ишо не зима. Тока предзимье. Сейчас ещё и утеплимся.
Сыч развернул войлок и накинул его поверх стожка. Затем отстегнул от седла вьюк, достал из него бурку, накинул её поверх мерлушкового полушубка. На лохматую папаху нахлобучил верблюжий башлык. Затем прокопал в копне дыру, неловко полез в сенной схрон, рассуждая про себя:
– Зато соберутся робяты сызранку, а мы с тобой уже тут как тут. В полной боевой готовности.
Но карабин и сабля мешали пролезть в узкий лаз. Пётр снял ружьё, отцепил портупею с тяжёлой саблей и «трофейным» кинжалом. Вытащил из ножен кыргызский нож. Полюбовался узорочьем рукояти и бережно сложил всё оружие в нижний конец дровней. Присыпал сверху сеном и, довольный собой, задом полез в стожок, оставив небольшое отверстие для дыхания. Натянул башлык на лоб, засунул кулак под щёку и заливисто захрапел.
Наутро управляющий заводом вошёл в контору, сел за письменный стол, открыл папку с бумагами. Достал пришедшую накануне депешу с распоряжениями заводчика. Вскрыл письмо, рассеянно скользнул взглядом по неровным строчкам с пляшущими вкривь и вкось буквами: «Опять, поди, Патюков, с бодуна изволил накарябать распоряженьице? Вишь, как руки-то тряслись. Ну-ну, чего изволите желать, господин заводчик? Знамо дело, денежек на новые долги». Артемий с трудом, но вчитался в содержание спотыкающихся загогулек, хлопнул по бумаге и зло выругался: «Чёрт тебя дери! Только уняли заводчан, а тут тебе новая загвоздка. Да разве можно в полтора раза повышать нормы выработки? Это ж смертоубийство! Тем паче сейчас. Работный люд опять взъярится». Головная боль кузнечным паровым молотом забухала в висках, пошла в затылок. В сердцах Сухоруков отшвырнул от себя документ: «Ни за что не буду отдавать такое распоряжение. Пущай хоть увольняет». Он в бессильной ярости вскочил и заметался по кабинету, скрестив руки за спиной. «Как выкрутиться? Как ухитриться, чтоб и не подписывать злосчастный документ, и всё-таки как-то ублаговолить хозяина?» Ничего путного в похмельную голову не приходило. И он стал ждать подчинённых специалистов, которых пригласил на утреннюю разборку произошедших чрезвычайных событий. Попутно с горечью припомнил, сколь ему пришлось на этот раз вынуть из своего кармана на закуп продовольствия: «Как вот теперь покрывать свои издержки? От Патюкова шиш да маленько увидишь. Будет только обещалками кормить. Налево железо не пустишь, Эрдман настороже. Чуть что, живо кляузу настрочит. Уж очень, подлец, на моё место хочет».
Артемий тяжко вздохнул и уже бездумно уставился на письменный прибор. Чугунная «Вакханка» развратно изгибалась перед ним. Было какое-то неуловимое сходство в выражении сладострастного лика жрицы с чувственной истомой круглой физиономии Лизки Жирёхи. И он вздохнул второй раз, но уже сладострастно и благодарно.
А в «колодничьей» избе, едва забрезжило утро, Ванька Сиверцев заколошматил в дверь ногами. Не выспавшийся Федот Глазырин недовольно заворчал:
– Ну, чё те ещё надо, баламут?
Ванька истерично взвизгнул:
– Отправь мя к управителю, срочно! А штоб наверняка, доложи, сучий потрох, што дам ему наколку, где рудное золото искать.
Бекетов, проснувшись, с беспокойством смотрел, как метался в ожидании, громко звеня цепями, карманник. Он лихорадочно трясся. Острые, мелкие, как у хорька, зубы громко чакали. Тихону стало не по себе: «Ах, распроязви! Поди, одиковал Ваньша?» Он хотел перехватить и успокоить его, но тот, злобно ощерившись, отскочил в сторону:
– Не замай! Не хочу я, чтоб меня утопили, как слепого кутёнка.
Бекетов сурово нахмурился: «Неужто скурвился?»
Сумрачный Артемий, выслушав караульного, сначала засомневался: «Откуда каторжанину ведомо золотое месторожденье? Не может того быть. Жизнь выгадывает, варначина. Хотя, чем чёрт не шутит? Мало ли златоискателей сгинуло в тайге? Поди, приговорил разбойник одного из рудознатцев да выпытал заветное место». Возбуждение просветлило похмельную голову. Теперь он хотел только одного: без свидетелей расспросить о месторождении. Он нетерпеливо побарабанил слоистыми ногтями по штопанному зелёному сукну столешницы, отрывисто бросил караульному:
– Веди. Да поживей.
Сиверцев шёл в контору с твёрдым намерением голыми руками задушить управляющего заводом. Рассуждал так: «В останий раз дёрну судьбу за муды! Порешу сволочугу. Там суд да снова каторга. Всё ж лучше, чем завтра рыб кормить». И карманник внутренне содрогнулся, внезапно почувствовав на губах застойный привкус воды из заводского пруда.
Проходя мимо коновязи, Ванька вдруг заметил на дровнях под редким пластом сена безнадзорно валявшееся оружие. Близкое, доступное. На расстоянии вытянутой руки. Ванька даже запнулся. Сквозь сухие травинки в утреннем свете в глаза заманчиво блеснуло серебро нерусского узорочья на рукояти, торчащей из самодельных деревянных ножен. Ноги Сиверцева точно вросли в землю. Весь долговременный опыт «лебежатника» взбунтовался и намертво застопорил ход колодника: «Вот это кучерявка!» Он не мог оторвать загоревшегося взгляда от рукояти поясного ножа.
Выводной толкнул задержавшегося подконвойного в спину прикладом ружья. Карманник притворно упал на землю. Барахтаясь, он делал вид, что запутался в цепях. Наконец, кое-как приподнялся и начал «распутывать» гремящие звенья. Служивый терпеливо выжидал. Изредка он скучающе глазел по сторонам. Ванька выждал момент, когда конвоир на мгновенье отвернулся. Рука опытного вора неосязаемо скользнула в зазор боковой решётки и бесшумно вынула кинжал из рукотворных ножен. Секунда и кыргызский клинок незаметно скрылся в рукаве сермяжного кафтана. Он тут же «распутался» и торжествующе ухмыльнулся, глядя в глуповатую голубизну глаз ротозея-конвоира: «Эх ты, разиня лупоглазая! Прощёлкал клювом. Аля-улю! А жало-то тю-тю».
Ощущая сжатой ладонью гладкое лезвие клинка, Ванька тайно ликовал. Судьба фартанула ему. И этот шанс он не собирался упускать. Входя на крыльцо, мысленно упрекнул Бекетова: «Худо Полтора Ивана подумал про меня. Вишь, как морду напоследок отворотил. Нет, братан. Я хуть и крадун, да не гад. Ты-то прост, а я – с загогулиной в башке. Ты хочешь биться с подручниками, а я самому змею подколодному квас выпущу».
Сухоруков оторвал глаза от «Вакханки», когда за спиной острожника захлопнулась дверь. Конвоир козырнул, вытянулся и застыл, как безмолвный хонгарайский истукан. Сухоруков испытующим взглядом смерил фигуру арестанта. Ванька Сиверцев стоял развязно, небрежно перебирая кандальные звенья пальцами левой руки, потому что пальцами правой руки крепко удерживал в рукаве острое лезвие кыргызского ножа. Каторжанин нахально, с игривым намёком, щурился на управляющего заводом. От такой демонстративной наглости Артемий чуть не скосоротился. Казалось, что он с железным скрежетом раздвинул крепко сжатые губы.
– Ты об чём хотел-то сообщить мне, варначина?
Сиверцев красноречиво скосил серые глаза в сторону конвойного и сквозь зубы процедил:
– Убери ухогрея. При нём я базлать про энто не буду.
Но Артемий опасался оставаться с глаза на глаз с арестантом. Он отрицательно качнул стриженой башкой:
– Говори так.
Сиверцев крутанулся на месте:
– Нет так нет. Я двину лытки обратно. Больше ты от меня слова не услышишь.
Он выразительно черканул себя ребром ладони по горлу:
– Мне легше под кнутом сдохнуть, чем с псом конвойным желтизной[386] делиться.
– Погодь ерепениться, – буркнул Сухоруков и задумался. С одной стороны, он помнил, как однажды беспалый каторжанин его чуть было не зарубил саблей «Ермака». С другой стороны, лишние уши ему тоже были не нужны. Да и специалисты на раскомандировку должны были с минуту на минуту подойти. Тоже нежелательно. Артемий колебался. Недоброе предчувствие скользкой змейкой проползло по груди: «Уж больно отчаянные глаза у этого колодника». Ему вдруг показалось, что из-за спины арестанта выглянула конопатая рожа Пашки Жибинина. Сквозь огненно-рыжие лохмы бывшего приказчика блестели… золотые рожки. Бес плутовски скорчил рожу, вильнул гибким коровьим хвостом, золотой кисточкой охвостья. Управляющий откачнулся: «Чур меня!» Мотнул стриженой башкой, и видение пропало. Тогда Сухоруков решился. Он вытащил из-за пояса пистолет и положил на зелёное сукно. Снял со стены злополучную саблю и упрятал в книжный шкаф. Затем приказал конвоиру:
– Постой за дверями.
Конвойный вышел из конторы, громко хлопнув дверью. Сухоруков выжидательно уставился на арестанта:
– Ну?
Ванька понизил голос до полушёпота и мягко, как рысь, скрадывающая рябчика, шагнул к письменному столу:
– Слухай сюда, начальник. Были мы с товарищами в побегах. Помните, поди? Я да Тишка Бекетов, да бабай ветхий – Мирон Петров. Бродяжили недалече, вёрст двадцать от Ирбы. Жили в таёжном глушаке.
– Короче, – буркнул управленец, – некогда мне с тобой языком трепать. Скоро прийти сюда должны. Давай по делу.
– И то, барин, чаво мешкать? Помешают ишо… – вдруг покладисто согласился карманник и на пару шагов придвинулся к Сухорукову. – Короче, не поладил я с Полтора Ивана. Повздорили из-за шубы. Богатая она была. С бобровым воротником. Сверху сукно кубового цвета…
Он ближе подкрался к управляющему и доверительно пояснил:
– Помните жалобницу старшего Патюкова? – корявое лицо вора осветилось хвастливой улыбкой. – Это мы его лопотной амбар обчистили.
Вдруг Сиверцев помрачнел и слёзно пожаловался Артемию:
– Так вот. Он мою кровную барахлину взял и спортил. Ножиком, гад, отчекрыжил подол у шубы.
– Не морочь мне голову! – нетерпеливо рявкнул управленец и схватился волосатыми руками за разболевшуюся вновь голову. – Без тебя башка трещит, спасу нет.
Он поднял пистолет, прицелился и опасливо прикрикнул:
– А ну, варначина. Отступи назад, а то как пальну.
– Чичас, барин. Сей минут, – затораторил Сиверцев, отступая на шаг. – Значится, остервенел я на него и ушлындал в тайгу. Пошёл было на закат солнца. Добрёл до склона горы. Там ключ бурлит. А вокруг него свежие ямки накопаны. Глянь, а рядом два сцепившихся мертвяка валяются. Один из них, бородач, саданул, видать, молодого в живот лезвием, а тот руками намертво вцепился в горляк убивца. В святцы не зырь – дикие горбачи[387] фарт не поделили. А при них лотки и прочая дребедень для добыванья золота. Рядом два тугих заплечника лежат. Пошарился я в них, а там мешочки.
Ванька вновь осторожно придвинулся и перешёл на свистящий шёпот:
– Взял один…
Артемий затаил дыхание. Он возбуждённо впился горящим взглядом в лихорадочно блестевшие глаза арестанта. В забытьи отложил оружие в сторону:
– Ну?
– Увесистый такой, – вкрадчиво продолжал Сиверцев. – Пощупал. Вроде как камушки. Достал один, а камешек-то жёлтый. Там этих мешочков ажно на цельный берковец[388] наберётся. Гадом буду! – Ванька сильно даванул себя в грудь кулаком.
У Сухорукова перехватило дыхание: «Берковец. Это ж где-то пудиков десять будет? Да на таком золоте как подняться-то можно?
– Темнять стало, – полушёпотом продолжил рассказ Сиверцев и, звякнув цепями, переместился на полшага вперёд. Сухорукову почудилось, что на руках и ногах кандальника не чугунные, а золотые кандалы. И при каждом осмотрительном шаге каторжанина сладкозвучно бренчат золотые цепные звенья.
– Слышу, волки где-то выше по горе завывают. Думаю: «Э-э! Нет. Вернусь-ка я назад к товарищам. Щас мне не с руки волчьей сытью быть».
Озорно играя шалыми глазами, карманник слегка выставил правую ногу. Прикинул: «Метнуть, што ль? Нет сноровки. Могу и промахнуться. Нет, Ваньша, охолонись. Бить надо наверняка».
– А золото? Золото-то где? – просипел пересохшим горлом Артемий и вцепился слоистыми ногтями в зелёное сукно.
– А золотишко я заныкал, – задорно подбоченился Сиверцев. – Чай, не дурак. Там приметливое дерево было с глубокой расщелиной в стволе. Всё в неё спустил. С земли и невдомёк будет, што там. А мертвяков с их барахлом в овражек сволок. Рассудил: «Пущай в буерачке чуток подождут, когда их волки сожрут. Им таперича без разницы. Глядишь, набьют серые требуху под завязку и меня не тронут». Сотоварищам своим я про схрон ни гу-гу, а вот тебе скажу. Ежели сговор будет.
– Ишь ты! Сговор, говоришь? – недобро улыбнулся сухими губами Артемий. – А ежели я сегодня же велю тя, как щенка паршивого, в пруду утопить?
Он одарил Сиверцева чугунным взглядом, и тот почувствовал, как вновь неотвратимо погружается в тёмную пучину на илистое дно пруда. Смертный ужас заледенил тело арестанта:
– Как Лазаря-то? Воля твоя, барин. Тока и золота тебе не видать. – Карманник осклабился. – Энто место я один знаю.
Артемий сжал кулаки. Ему почудилось, что где-то снова хихикнул бес, почувствовал его над своим плечом, и тот пылко зашептал в потное ухо:
– Ну же! Решайтесь, господин управитель. У дурака Патюкова завод выкупите. Сами полноправным хозяином станете-с. А Эрдман пущай занимает вожделенное место управителя. Жилу вам помогу сыскать. Ещё и золотопромышленником будете-с.
– А дорогу показать можешь? – отрывисто спросил управляющий.
– Могу. Отчего не мочь? Даже нарисовать могу. Я ж баял, это в двадцати верстах от рудника будет.
– Рисуй.
– Э-э, нет, господин хороший. Задаром? Сначала сговор.
– Чево ты хочешь, каторжня?
– А поменяй мне судьбу. Из колодничьей выпусти. От связок ослобони. Пачпорт купи да сотню рубликов золотом отвали.
– А не жирно будет? – окрысился Артемий.
– А как инако-то? Воля хороша с умом да с деньгами. А штоб тебе дурная мысля в башку не заползла утопить меня, как слепого кутёнка, то сварганим дело так…
Карманник близко подошёл к столу и указал пальцем на листы бумаги:
– Напишешь мне расписку. Так и так, мол: «Я, управитель завода Сухоруков Артемий Захарыч, обязуюсь беглого каторжника Ивана Сиверцева всем энтим снабдить». Я энту гумажку верному товарищу на сохраненье отдам. Ежелив што, тебя шибеница[389] шелковой петелькой приголубит.
Карманник неприятно ухмыльнулся и изобразил удавленника – скривил физиономию, выпучил серые глаза, выкатил длинный бледный язык на бок.
– Баш на баш, господин управитель. Ты мне гумагу, я те плант рисую.
На Сухорукова вновь накатил морок. В башке управленца помутилось. Судорожно настрочив непонятный документ, он швырнул его на край стола:
– Подавись, оглашенный.
– Ну, это ж другой расклад! – нагло ощерился колодник. – Мы ж таперя почти кумпаньонщики. Щас и я намазюкаю проход к богачеству.
В глазах карманника ярче заёрзали опасные жёлтые огоньки. С хитрым прищуром предупредил:
– Барин, будешь богат, будешь и рогат. На гибельной дорожке смерть сторожит.
– Не болтай. Рисуй давай, – отрезал Артемий, бросив тревожный взгляд в слюдяное окно. К конторе уже подтягивались заводские специалисты.
– Что ж, воля твоя. Знать, душа тебе дешевле золота, – прошипел Сиверцев.
Левой рукой он отшвырнул в угол конторы лежащий на столешнице пистолет. Спрятанный клинок стремительной змейкой выскользнул из правого рукава карманника. Сиверцев дико взвизгнул и всадил острое лезвие в брюхо Артемия. Сухоруков ахнул и скорчился, судорожно схватившись руками за живот. Сквозь ткань серого сюртука просочилось тёмное пятно крови. Артемий поднёс запачканную ладонь к одутловатому лицу. Словно не веря своим глазам, внимательно рассмотрел мясистую пятерню. Его кровь была густой, тёмной до черноты. Пахла раскалённым железом.
Управляющий с мольбой посмотрел поверх головы каторжанина. Конопатый рыжий бес, так похожий на Пашку Жибинина, злобно, по-собачьи скалился в злорадной усмешке. Сухоруков тяжко, с укором простонал:
– Чёртушка Жибинин, за что?
Артемий судорожно, из последних сил, скомкал окаянную расписку и простонал:
– Эх-х, бес попутал.
Карманник с опаской оглянулся на дверь:
– На ково бельма-то пучишь? – и ещё раз торопливо провернул нож в ране управляющего. – Да сдохни же, окаянец!
Грузная туша управляющего в последний раз содрогнулась в смертной конвульсии. Дёрнулась и затихла голова, упавшая на последний для Сухорукова приказ хозяина.
– Бес, гришь, попутал? Не боись, господин хороший, богатому и в пекле будет, как в раю. Откупишься…
Ванька спокойно обтёр лезвие о серый сюртук управленца. Обошёл казённый стол, сел по-турецки на пол, лицом к двери, и в ожидании ареста стал заворожённо разглядывать кыргызский клинок. Бежать было поздно. На крыльце конторы уже слышался говор спешивших на совещание рудничных специалистов.