Вечером, после отъезда инспекторов, в комнату «колодничьей» избы зашёл надзиратель Федот Глазырин с жестяным котелком. В хорошем настроении он зажёг жировой светильник. Слабый язычок фитилька лизнул масляную черноту темницы. Скудно, но всё же осветил тела двух человек, безмолвно лежащих ниц на ворохе гнилой соломы. Арестанты приподняли лохматые головы, прикрывая ладонями глаза, отвыкшие от излишков света. Надзиратель наигранно добродушно поприветствовал их:

– Дюже ль могите, робяты?

– Да могём ещё пока, – неохотно отозвался Бекетов, удивлённый притворно-участливым тоном Глазырина. Ванька же криво усмехнулся и угрюмо отвернулся от надзирателя. Федот поставил на пол котелок:

– Ну, робяты, изготовьте миски. Я вам кормёжку принёс.

Ванька Сиверцев сел, пошарил рукой в тёмном углу, вытащил из-под груды ветхой соломы грязную миску. Нетерпеливо протянул её навстречу кормильцу и ворчливо забурчал:

– Наконец-то удосужился. А то целый день кишка кишке дулю кажет.

Глазырин усмехнулся и больше обычного налил в миски. Выдал по большому ломтю ржаного хлеба. Ванька, не принюхиваясь к пище, начал жадно хлебать баланду.

– Лопай, лопай, – подмигнув, поощрил его надзиратель.

Бекетов тоже зачерпнул ложкой похлёбку и удивлённо посмотрел на Глазырина:

– Что-то больно жирно хлёбово сегодня? Даже свиные шкварки есть.

Карманник с подозрением уставился на тюремщика:

– Алё-малё! С каких хренов нам такая благодать вдруг?

– Да не вам. Всей каторжне сёдни обжираловка, – пояснил Федот. – По случаю наезда важного начальства.

Он добродушно усмехнулся в седоватые усы:

– Не шибко-то радуйтесь. Завтра баланда жиже будет. Так что наворачивайте шустрей. Вон жир-то в светильнике почти весь выгорел. Уйду, на ощупь хомячить будете.

– Оставь хоть каганец, – заныл карманник. – Окна заколотили. Ни жратвы те, ни света. Скушно до воя…

Он протянул Глазырину пустую миску и тоскливо попросил:

– Поболтай хуть с нами, что ли. Что ещё на воле нового?

Надзиратель выплеснул ему остатки баланды и многозначительно пообещал:

– Завтра вам нового насельника размещу. Наговоритесь. Тот ещё говорун. Всё обскажет, аж уши завернутся.

И действительно, на следующее утро в секретную «колодничью» палату конвой втолкнул Лазаря Горностаева. Старовера тоже приковали к стене. На шею надели широкий ошейник с острыми спицами. Теперь узник уже не мог ни присесть, ни прилечь.

– Эк, как сурово-то! – удивился Бекетов. – За какие грехи, благочестивец, тебя к нам запечатали?

Новый колодник звякнул цепями и прохрипел:

– За весь рудничный мир принимаю страдание. Рёк гибельные речи следственной комиссии.

– Не хило ты, пустосвят, разнуздал своё звякало, – присвистнул Ванька Сиверцев. – Чё ты там набрякал своим боталом, коль тебя в «рогатку» засунули?

– Выхулил перед губернатором Патюкова и Сухорукова – за безживотие заводчан.

Карманник хмыкнул:

– И чё?

– Да ничо! – с досадой проговорил старец. – Окаянный Сухоруков все грехи загодя скрыл.

– Алярм-с, тралям-с! Выходит, зря ты, праведник, хлебалом щёлкал? Сгноит тебя заживо управляющий в секретной каталажке, – не без ехидства поддел его карманник и повёл носом в разные стороны. – Чуешь? Смертушкой пахнет…

– Ша! За правду и пострадать не грех, – угрюмо одёрнул его Бекетов и утешил правдолюбца:

– Не слушай его, борода! Доброе дело – правду говорить смело. Твоё слово было не зряшное. – Он грохотнул в темноте звеньями цепей. – Правда, она сильнее силы. Острее сабли. Железо побьёт и двадцать цепей разорвёт. Верь, твоя правда своё возьмёт.

– Верующий да обрящет… – распевно занудил голос Сиверцева и закончил со злым остервенением: – Батоги да ременные плети. Мориловку да бирку умруну на палец!

Никто Ваньке не ответил. А в полночь заскрежетали затворы. В неурочное время вошёл надзиратель Федот Глазырин с двумя конвоирами. Служивые сняли с цепей изнемогшего от стояния Лазаря Горностаева. Старовер обессилено рухнул на солому. Но конвойные отцепили «рогатку», подхватили старообрядца под руки и поволокли к выходу.

– Куды это вы его посередь ночи? Неуж дня для выпорки не хватает? – не выдержал Бекетов.

– Заглохни, морда каторжанская. Лежи, пока лежится. Не то следом сволокём, – огрызнулся один из конвойных.

Глухая, беззвучная ночь укрыла непроглядной мглой людей, под руки тащивших обмякшего ссыльнопоселенца к плотине. Только громко хрустел под ногами морозный снежок, да тревожно шумела стремнина каторжанки-реки. Но вот на плотине замерцал огонёк от зажженной папиросы. И лейтенант-артиллерист Лев Дураков шагнул навстречу конвоирам. Спросил глухо:

– Ну, что? Без шума взяли?

– Так точно, господин унтер-офицер. Связали, штоб не трепыхался. В зевало, штоб не вякал, кляп забили.

Лейтенант удовлетворённо кивнул. Скрипнув кожей портупеи, молодецки щёлкнул рукоятью шашки о металлическое устье ножен. Лихо крутанул пальцами правой руки и без того закрученный ус. Низко склонился к пленнику и издевательски подёргал за спутанные пряди волнистой бороды:

– Ну что, Божий помазанник, сомлел? Поменьше надо было разевать орало. Теперь бунтарные речи будешь рыбам изъявлять.

Горностаев заворочался на земле, пытаясь языком вытолкнуть кляп.

Лев Дураков сделал вид, что глубоко задумался. Затем шлёпнул себя ладонью по низкому лбу, словно что-то припомнив:

– Ах да! Ты, поди, напоследок помолиться хочешь? Лоб двуперстно окрестить?

Он за грудки поднял раскольника и поставил на ноги. Заглянул в глубь колких глаз и ядовито спросил:

– Поди, боязно праведнику без причащения, как поганцу-нехристю, подыхать? А?

Горностаев нахмурил вислые брови и сквозь кляп что-то гневно прохрипел.

– Не обессудь, страстотерпец, раскляпить рот не могу. Завопишь. А мне твой хай ни к чему. Не скорбей, варначий печальник, – продолжал издеваться бравый лейтенант-артиллерист. – Я, так и быть, за тебя утром свечу за упокой поставлю. А может, и нет. Посмотрю, как смертушку примешь. С трепетом, аль нет? Не взробнешь – заслужил. Поставлю. А нет – черти на том свете примут. А теперь не взыщи. Пора.

Он кивнул конвойным:

– Пакуй его, братцы, в куль. Камней потяжельше положите, чтоб не всплыл ненароком. А не то будет шествовать по здешнему «морю-окияну», аки Христос Спаситель, да ссыльных баламутить.

Служивые засунули Лазаря вниз ногами в рогожный мешок. Накидали туда булыжников.

– Тебя как? С головой укрыть, чтоб не боязно было? – с хлопотливой заботливостью спросил старовера один из конвойных. Горностаев отрицательно мотнул головой. Конвойный стянул верёвку на мешке под шеей раскольника. Оставил воздуха на пару прощальных глотков. Лазарь в последний раз поднял печальные глаза к чёрному небу. Глубоко вдохнул в себя свежий ночной хиусок. Кованой подошвой сапога лейтенант толкнул старовера в спину. Громко всплеснула рябь пруда, и беспокойные круги разошлись по воде. Где-то в пихтовой пади Железной горы резко вскрикнула кедровка. Зловеще ухнул бессонный филин. Командир острожного караула приказал конвоирам:

– О содеянном забудьте, коли не хотите впредь каторжанской баланды хлебать. Остальное не вашего ума дело.

Утром надзиратель принёс в колодничью избу баланду на двоих. Тихон обеспокоенно спросил:

– Федот, почто не ведёшь назад Лазаря? Забили, что ли, вусмерть?

– Рыб кормит ваш Лазарь. Угомонил Сухоруков говоруна, – не счёл нужным скрывать Глазырин и мрачно добавил: – Жрите. Скоро и ваш черёд подойдёт.

Надзиратель ткнул пальцем в сторону карманника:

– Ничаво, ничаво. Не сёдня-завтра отшуткуешься, потешник.

Ванька вопросительно глянул на Тихона, а тот пристально вперился в тусклые глаза надсмотрщика. И, увидев в них злорадные огоньки, грустно подумал: «Не брешет, старый пёс. Надо готовиться к казни».

Перед уходом Федот Глазырин, немного поколебавшись, всё-таки смилостивился, оставил арестантам каганец. Попрощавшись, неожиданно тихо прикрыл за собой дверь. Бекетов посмотрел ему вслед, сдвинул широкие брови к переносице и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ишь, напужал! Чёрта с два! Я без бою не дамся.

Мгновенно возмутился и Ванька Сиверцев. Вскочил с места и заметался по тесной коморке, лихорадочно царапая ногтями плотно забитый мох между пазами брёвен. Выдернув несколько клочков, он в исступлении стукнул кулаком по полу. Потом замер и приник ухом к настилу. Поднял вспыхнувшие безумной надеждой глаза на Бекетова, смятенно пробормотал:

– Никак там кабур?[384] Гулом отдаёт, как из пустой бочки.

Тихон с сомнением посмотрел на Ваньку, покачал головой. Он даже предположить себе не мог, насколько близок к истине был горячечный бред карманника. За стеной, вплотную примыкающей к заводской конторе, действительно находился спасительный потайной лаз Сухорукова. А Сиверцев, до упора натягивая цепь от бревенчатой стены, продолжал ползать по полу. Он лихорадочно бил кулаками по тесинам. Узнику казалось, что из-под каждой половицы ему сдержанным гулом отвечает пустота. Карманник с одурелой поспешностью засунул пальцы в щель между двух половиц, но они были накрепко приколочены к лагам. Ванька взвыл от отчаяния. Тихон поднял его с пола, крепко встряхнул за щуплые плечи, успокоил:

– Устрафи тя![385] Харэ сопли жевать. Наберись духу. Помирать надо неустрашимо. А коль хочешь жить, бейся насмерть.

Ванька выскользнул из рук Тихона, сел на пол, обхватил руками голову: «Вот так просто взять и умереть? Алё-малё, не я буду, если не придумаю, как отсюда ноги сделать…»