Возок подкатил к заводской конторе, где инспекцию с нетерпением ожидали Сухоруков, горный инженер Эрдман и другие заводские специалисты. Проезжая по рудничному посёлку к острожной крепости, Степанов и его спутники невольно поразились тому, насколько ветхими были жилища рабочих. Дома из почерневших брёвен кособочились на сваях, вбитых в мёрзлую болотину. Бревенчатые стены от постоянной сырости покрылись пятнами зелёной плесени. Щелястые доски крыш отрухлявели. Всё указывало на глубокое равнодушие заводчиков к нуждам каторжан и работного люда. Зато толсты и крепки были крепостные бастионы с высокими сторожевыми башнями. Прочны корпуса завода. А посреди острога, в заботе о духовном призоре поселенщиков, блистала золочёным пятиглавием величавая шатровая церковь.
Бухнул надтреснутым жестяным звоном большой колокол на звоннице, возвещая жителям Малой Ирбы о прибытии важных начальников. Надежда крылатой птицей впорхнула в ветхие избы, казённые квартиры, заводские корпуса. Ревизоры вместе с Сухоруковым в первую очередь пошли инспектировать заводские цеха и прилегающие к ним хозяйственные постройки. Низкорослый Артемий, отдуваясь, грузно шагал рядом с енисейским столоначальником. Горный инженер Олег Эрдман предупредительно-суетливо направлял движение ревизионной комиссии в нужное место. «Недруги» в этот судьбоносный для обоих день заключили негласный союз. Не до разногласий. На кону в равной степени стояла карьера обоих. С территории предприятия они вошли в одно из помещений железоделательного завода.
Цех завода деловито гремел. Мастера подгоняли заглядывавших на дотошную депутацию подмастерьев. Проверяющие переходили из одного цеха в другой. Смены рабочих беспрерывно работали. Руда исправно выплавлялась в чугун. Чугун – в железо. Степанов, ожидавший полного развала и остановки производства, помягчел взглядом. Настроение енисейского губернатора улучшилось. В штольню инспектора спускаться не стали. Решили, раз идут бесперебойные плавки железа, значит руда добывается в изрядном количестве. У горного инженера точно огромная каменюга свалилась с души. Он облегчённо перевёл дыхание и глянул на управляющего, чья напряжённая грузная фигура тоже несколько расслабилась.
Вместо штольни губернатор потребовал показать припасной амбар. Эрдман снова взбодрился. В нём невольно проснулся молодой честолюбец, который всё же втайне надеялся на крах служебной карьеры Сухорукова, чьё место мечтал занять. Но не тут-то было. Полки и даже дощатые настилы на земельном полу сарая к удовлетворению ревизоров были завалены кулями муки и круп. Эрдман разочарованно скис, но всё же иронично прищурился и язвительно скривил губы: «Знаем, знаем, откуда продовольствие. Сам негласно езживал по вашему распоряжению по деревням торговать скобяными изделиями и чугунными печными дверцами». Но Артемий, догадавшись о чувствах молодчика по его насмешливому взгляду, злорадно ухмыльнулся: «Шиш тебе! Молоко ещё на губах не обсохло ущучить стреляного воробья. Из своего кармана проплачено».
Эту дуэльную перестрелку глаз заметил только Кондратий Черемных. Он лукаво переглянулся с довольным Артемием Сухоруковым и спрятал понимающую усмешку в смоляные усы.
– Теперь я хотел бы взглянуть, как содержатся каторжане, – собрал остатки строгости губернатор.
– Милости просим, господа, – вновь насторожился управляющий заводом, удивлённый проявлением столь необычной заботы о преступниках.
Каторжане в это время работали в штольне, и бараки были пусты. Сухоруков животом оттеснил горного инженера от Степанова и перенаправил делегацию к бараку, где недавно настелили полы и ошпарили стены крутым кипятком. Болотное зловонье и застойный смрад грязного тряпья и немытых тел выкурили тлеющими веточками можжевельника. Теперь у дверей пустого здания стоял и преданно ел глазами Сухорукова вытянувшийся во фрунт лейтенант-артиллерист Лев Дураков. Он с готовностью распахнул двери барака перед инспекцией.
Глазам проверяющих предстал неприхотливый быт ссыльных. Помещение хоть и сумрачное, но тщательно вычищенное. На свежем бревенчатом настиле ряды нар из расколотых пополам брёвен. На нарах аккуратно подвёрнутые шерстяные одеяла. На одинаково серых покрывалах взбитые холщовые подушки. Ничего лишнего: ни брошенного на спальные места тряпья, которым раньше укрывались каторжане, ни развешанных на верёвках сырых арестантских лохмотьев, ни прелых котов в углу барака.
Берг-говерн Черемных удивлённо приподнял бровь, а окружной начальник привередливо сморщился от остатков застойного запашка. Но губернатор, в юности побывавший в адъютантах при штабе Суворова, придираться не стал: «Всё по-военному просто, по-солдатски сурово, но опрятно». Он одобрительно похлопал командира острожного караула по плечу, но одно замечание всё-таки сделал:
– Бараки надо утеплить двойным тёсом. И печки железные поставить. Не Италия, чай. Сибирь.
– Так точно. Будет исполнено, ваше превосходительство.
Из-за дощатой перегородки, где располагалась арестантская поварня, потянуло сытным запахом варева. Проголодавшийся Родичев невольно сглотнул слюну. Приметливый Сухоруков начал тотчас навязчиво приглашать гостей к себе в дом:
– Милости прошу, почтенные, ко мне. Трапеза, конечно, без столичных изысков. Но, как говорится, от души…
Артемий расплылся в гостеприимной улыбке так, что она растеклась по всей его одутловатой физиономии. Черемных хорошо помнил крепкое, настоянное на кедровом орехе, «хлебное вино» и, не колеблясь, поддержал давнего знакомца. Но губернатор воспротивился. Он опасался, что домашняя обстановка и панибратское застолье расхолодят его взыскательную требовательность. К тому же его вдохновлял наглядный пример гениального полководца Суворова. Его кумир считал, что настоящий полководец спит на соломе и ест из одного котелка с солдатами. А Степанов стремился быть заботливым отцом-губернатором суровой Сибири. Он показательно похлопал себя по урчащему животу, заговорщицки подмигнул Родичеву и распорядился:
– Ну-ка, Артемий Захарыч, попотчуй нас арестантской баландой.
И первым прошёл в поварню. Скинул шубу на руки главному инженеру. И на груди белоснежного мундира запламенела эмалью наградная звезда с белым орлом. Двуглавая царь-птица, гордо увенчанная багряно-золотой короной с алмазными вкраплениями, тяжело свисала на тёмно-синей ленте с крепкой шеи сановника.
Ряженый под каторжанина солдат-кашевар вытянулся во фрунт, но заметил, как свирепо вздыбились залихватские усы командира отделения. Лев Дураков, бешено вращая глазами, из-за спины показывал кулак служивому простодыре. Рядовой смекнул и принял развязную позу, опершись о край жестяного бака локтем. Кондратий Черемных отвернул лицо от Родичева, едва сдерживая улыбку. Берг-говерна позабавили простодушие пристрастно строгого губернатора и недогадливость минусинского окружного начальника.
– Ну-ка, братец, – присел на скамью Александр Петрович, – налей до краёв, а то я шибко оголодал. Прошу отведать, господа ревизоры.
«Кашевар» шустро погрузил черпак в наваристую, со смальцем и свиными шкварками, перловую жижу и щедро налил «баланды» в миски. Вдруг с потолка, прямо в посудину Степанова, сиганул клоп. Даже не клоп, а целый клопище, ветеран-кровосос арестантских кровей, извернувшийся выжить после ошпаривания стен крутым кипятком. Сухоруков побагровел, а Лев Дураков обмер. Инженер Эрдман ехидно хмыкнул. Но губернатор невозмутимо подцепил ложкой клопа и выбросил на пол. Отшутился:
– Не всё в рот, что око видит.
А затем начал хлебать варево. Не побрезговал. Кондратий тоже по-хозяйски прочно уселся на скамье. Подтянул к себе миску и начал с аппетитом изрядно проголодавшегося человека уписывать хлёбово. Родичев сначала тщательно протёр батистовым носовым платком ложку, а затем брезгливо погрузил её в навар жижи. А за ними и остальные уселись за длинный деревянный стол. Учтиво отобедали.
После обеда сытый губернатор благодушно велел Сухорукову собрать работный люд для внушения. Этого Артемий не ожидал. Он ужаснулся тому, что не предусмотрел такой оборот дела, и быстро распорядился собрать заводчан, у которых была «гульная неделя». Мастеровых горячих цехов не звали, чтобы не останавливать плавку металла. Собрали рудничный народишко на острожном дворе. Его оцепил отряд солдат под командованием бравого Льва Дуракова. Синие мундиры казаков Петра Сыча отгородили начальных людей от работного люда у подножия помоста.
Следственная инспекция в сопровождении управляющего заводом Сухорукова, главного инженера рудника Эрдмана и прочих заводских специалистов чинно поднималась на помост. Толпа цеховых рабочих в потрёпанных поддёвках и в каких-то вылинявших, пего-рыжих азямах[382] кучилась среди поселян. Они с упованием смотрели на сбор сытых, тепло одетых, благополучных начальников, приехавших решать судьбу работного люда. Курили и негромко переговаривались.
– Кто из их Родичев-то?
– Чё Родичев? Сам Степанов… сам губернатор приехал.
– Жалобницу не сумели донести, так на словах обскажем, каково приходится работному люду.
Вперёд выступил губернатор:
– Почто бузите, работные? Почему убегаете с завода? В чём причина недовольства?
– Дык не платют, барин, – выкрикнул из толпы Семён Горбатый, тряхнув пустой холщовой сумой.
Александр Петрович с грозным видом повернулся к Сухорукову. Артемий потупился, а инженер Эрдман склонился к губернаторскому уху:
– Жалованье, ваше превосходительство, как бы выдаётся-с. Но, надо сказать, с большой задержкой.
И тут же, поймав предостерегающий взгляд Сухорукова, осёкся. Пришлось умолчать о бесконечных долгах рабочих конторе и лично управляющему заводом. Берг-инспектор Кондратий Черемных тоже знал, что заработанные деньги рабочим выдаются крайне беспорядочно в связи с судебным удержанием дохода из-за личных долгов заводчика. Знал и о пагубной практике конторы забирать у рабочих начисленное жалованье за выданные ранее пожитки и провиант.
Берг-говерн вопросительно посмотрел на Артемия Сухорукова. Тот отвёл бесцветные глаза и за спиной проверяющих развёл руками. Мол, не моя воля. Черемных подумал: «А ведь и впрямь, против заводчика не попрёт управляющий. Нет его вины». Решил смолчать. Сухоруков мысленно перекрестился и поблагодарил провидение: «Нет худа без добра. Пусть уничтожили, халды, мою заветную долговую тетрадочку. А нет прилики, нет и злоупотребления».
Степанов тоже не был так прост и наивен, как показалось Кондратию Черемных. Губернатору конечно же был ведом укоренившийся среди сибирских заводчиков скверный обычай «обирать» незаконными «удержаниями» рабочих. Поэтому допускал, что этим грешком изрядно пользуются и на Ирбинском заводе, который должен работать любой ценой. Во имя государства, которому необходим был выплавляемый Ирбинским заводом металл. Во имя Священной империи, которую непреклонный Степанов сейчас представлял в своём монументальном обличье.
А толпа, заполняя паузу раздумий «их благородий», зашумела вразнобой, в который раз повторяя свои «недовольства». Степанов резко вскинул ладонь, разом оборвав разноголосье:
– Не все сразу. Пускай говорит кто-нибудь один.
Из гущи толпы к помосту величественно, с посохом в руке, прошествовал Лазарь Горностаев. И тут Артемий Сухоруков остро пожалел, что выпустил раскольника из острожной тюрьмы: «От я, дурень! Надо было держать отступника под арестом до самого отъезда инспекции. Тем более что в «колодничью» они даже не заглянули».
Лазарь огладил ладонью окладистую бороду и поклонился Степанову:
– Мы люди захолщовы. Живём в оскуде. – Он вонзил колючий взгляд в побуревшую физиономию Сухорукова и возвысил дребезжащий голос: – Мы хотим, чтобы учинили взыск с нашего хозяина-заводчика Патюкова и управляющего заводом Сухорукова. Ибо они не делают нам денежной выплаты и не дают сполна провианта и соли. Мы непомерно обременены работами, а потому мрём от надрыва, хлада, глада и скорбута. А ещё хлопочем о замене рубища.
Лазарь потряс рваным подолом холстинной рубахи и показал обтрёпанные рукава сермяжного кафтана.
– Это что за бородатый апостол? – шёпотом спросил Эрдмана сухощавый окружной начальник Родичев.
– Лазарь Горностаев. Духовный отец новообращённых в староверие жителей Буткинской слободы, – пояснил Артемий Сухоруков.
– Серьёзный дядечка, – хмыкнул Берг-говерн Черемных.
– Не то слово, – поспешил очернить проповедника в глазах депутации управленец, – опаснейший тип. Бежал из Долматова монастыря. Уговаривал своих последователей к самосожжению. По его наущению чуть сорок человек не сгорело. Хорошо военные подоспели.
Степанов неприязненно посмотрел на Горностаева: «Почто терпимость правительства дозволяет быть раскольникам?» Александр Петрович и без этого недолюбливал староверов, а этот каторжанин-душегубец и здесь вводит заводчан в соблазн крамолы, безоглядно режет правду-матку в глаза самому губернатору.
– Мы шли к господину Родичеву с упованьем на заступу, а нас супостаты остопорили и запечатали в поруб[383]. Рази это справедливо? – тряс посохом раскольник.
Степанов и без него понял, что рабочие завода дошли до крайней бедности. И сказал то, что считал должным для себя сказать. Речь получилась бессвязно-лукавой, но выспренно высокой:
– Я – свидетель положения ссыльных. Я могу сказать с отечественною гордостью, что ежели взять в соображение все обстоятельства… нет просвещённей государства на лице земли, кое бы с таким попечением заботилось об участи наказанных преступников. Нет такого правительства, кое в постановлениях на сей счёт благоразумно соединяло бы справедливость с милосердием. Благодарите Его Величество за предоставленную вам милость и усердно работайте во благо Отечества.
– Ась! Чой там бает говоритель? – не понял тугоухий кантовщик. – Когда будут выдавать жалованье?
– А хлебушко? – заволновалась рядом угрюмая рудоразборщица.
– Хрен вам в глотку, а не хлебушко, – зло сплюнул штейгер Сашка Кузнецов. – Слышь, бают: «Робьте, любезные!» А как деньгу платить – «Куда лезете, поганцы!».
Михаил Фёдорович Родичев решил высказаться построже и заговорил сухим, казённым тоном:
– Я удостоверился в вашем общем заговоре. Сам видел, что припасные амбары забиты продовольствием. Я пришёл к выводу, что здесь имеет место быть ложный донос. А ведомо ли вам, что за поклёп наказуют, нещадно бьют батожьём при команде?
– Робить за так не будем! – стукнул о землю посохом Горностаев.
Толпа согласно загудела. Заводской конюх Максим Кушнытьев высунулся из-за спины праведника и задиристо выкрикнул:
– Скажем дружно: на хрен нужно?
Смешки в толпе явно снизили суровость речи. И новые угрозы Родичева, что продолжали монотонно лететь с помоста, бесследно тонули в говоре толпы:
– Ввиду явного вашего сопротивления, я пришёл к выводу, что вам недостаточно одних вразумлений и строгих внушений на словах. Нужны другие – физические силы. Уведомляю вас, что согласно Военному артикулу, по которому вас будут судить за бунт, возмущение и упрямство, без всякой милости имеет место быть наказание виселицею.
И тогда громовой голос столоначальника, как грохот канонады, загремел над толпой:
– Повинуйтесь заводчику, крамольники! Всякий бунт карается нещадно! Иначе прикажу бить кнутом, а самым отъявленным смутьянам вырежут ноздри, чтоб неповадно было!
– И ухи обрублят! – рявкнул Лев Дураков и козырнул губернатору.
Сухоруков торжествовал. Гроза прошла мимо него, а молнии губернаторского гнева ударили в толпу непокорников.
– Чой там посулил начальник-то? – раздался над всеми голос тугоухого кантовщика.
– Ничаво не засулил, – «перевёл» для него заводской конюх Максим Кушнытьев. – Сказал – драть будут да вешать.
– От те и дождались заступничков, – вздохнул пожилой рабочий Семён Горбатый.
– Ворон ворону глаз не выклюнет, – согласно кивнул Яков Шилов.
– Кончай зряшный скулёж, робя. Айда отсюда! Как ни тыкай, не ворочай, палки хрен всегда короче, – подытожил охальник-семинарист Санька Пугачёв, достал балалайку со спины и загорланил на весь острожный двор:
Не хрен на хрен наматывать нитки,
Не хрен тень на плетень наводить.
На хрена нам хреновы «опитки»,
Мы пойдём на хрен рыбу ловить…
Рудничный люд потянулся за ним, подшучивая прежде всего над собой, что очередной раз их «скулёж» всем, даже самым высоким начальникам, был по… Потешались и над начальством, которое смешно «пузырилось» на помосте, красно баяло, обещая… столь же «красные» наказания.
А Санька продолжал тренькать по струнам, разнося в воздухе дурашливое настроение в страхе перед грядущим судным днём:
Ой, боюсь, боюсь, боюсь…
Пойду в речке утоплюсь.
И что-то остановило высокого сановника отдать приказ солдатам. Он коротко бросил Родичеву:
– В Минусинск!
Ехали молча. Каждый думал о своём. Степанов, отвернувшись к оконцу, грустно обозревал скалистые отроги лесистых гор, казавшиеся ему высокими стенами острогов. «Отроги… Остроги… Похоже». Сановник уныло размышлял: «И куда? Куда бегут эти безумцы, когда вся Сибирь – тюрьма? По мне, так есть два пути решения проблемы. Первый – ненасильственный. «Исправление нравственности последует само собою, если работы будут не тяжелы. Ссыльные будут обуты, одеты и накормлены». Но частный предприниматель не внимает благим рекомендациям. Человеколюбивые призывы – глас вопиющего в пустыне. Свой карман дороже. Существует и иной путь, более надёжный и практичный. Хотя на первый взгляд – прожект фантастический: усеять всю Сибирь сетью колоний-поселений. И уж там ссыльнопоселенцы-землепашцы будут возделывать хлебные нивы под неусыпным полицейским надзором, пополнять житницу государства почти даровым зерном во благо империи. Исполнительные, покорные каторжные трудяги, уже не помышляющие о рисковом побеге на волю. Ну, и в чём разница? Надо хорошенько обмозговать…»
Губернатор смежил веки и вскоре ушёл в сонное небытие собственных иллюзий. Под монотонный ход возка. Под глухой ритм копыт. Под задорное треньканье балалайки и яд охальной частушки, как нарочно застрявших в голове губернатора-философа.