На этих же днях все высокие должностные лица Енисейской губернии тихо вздрогнули. До них докатились слухи о ревизии губернатором присутственных мест города Ачинска. Он нагрянул туда без оповещения, а потом учинил градоначальнику и его чиновничьему окружению форменный разнос.
– Чёрт знает что! – гремел Степанов, вперив серые глаза в испуганное лицо ачинского городничего. – Вы продажны до мозга костей! Ищете должностей для поправления своего благосостояния, а не для честного служения Отечеству. Корыстолюбие ваше дошло до такой степени, что бескорыстное служение уже именуете глупостью. В чьём кармане подати, собираемые с крестьян? Мерза-а-вцы!
Надо ли говорить, что ачинский городничий покинул насиженное место с нелестной записью в должностном формуляре: «К продолжению служебной карьеры не способен, так как арестован за лихоимство и недочёт казённых денег. От занимаемой должности отрешён».
И началось… Весь чиновный люд того же Минусинска напрягся в ожидании внезапных проверок. Писарь Балкин и дворянский заседатель Земского суда Василий Яковлевич Терентьев безвылазно корпели над документацией, подчищая огрехи делопроизводства. Чиновники наводили лоск в присутственных местах. Городничий и казначей прятали концы денежных прегрешений в мутную воду казённой отчётности. Бенский послал тайное извещение и управляющему Ирбинского завода: «Будь готов! По некоторым сведениям, из-за волнений на заводе в Малую Ирбу с проверкой скоро явится следственная инспекция губернской Казённой палаты. Инспекция якобы преследует благую цель: разобраться в причинах беспорядков и «учинить выправку» положения на мятежном руднике. Возглавляет ревизию сам Енисейский губернатор Степанов».
Бенский счёл нужным умолчать о том, что об этом его уведомил окружной начальник Родичев. А тот своевременно получил данное предупреждение от красноярских покровителей из канцелярии Енисейского губернатора. Так докатилось и до Малой Ирбы. У Сухорукова сердце в груди перевернулось. Теперь управляющий заводом не сидел в конторе. Он целыми днями мотался по руднику, чтобы предусмотреть неуправку в штольне иль на заводе, пресечь нерадивость работников и замести следы даже самых мелких злоупотреблений. А для личной сохранности теперь носил с собой сыромятную плётку с вплетённым железным шариком на конце, а за поясом заряженный пистолет.
Вот и в этот день он с утра пришёл на завод. Работы шли обычным порядком. С лязгом открывались заслонки горнил, изрыгая чёрные клубы сажи. Взметался к потолку огневой столб металлических искр. Чёрные от копоти пудловщики бесстрашно ныряли в адово пекло и железными клещами выхватывали из огненной геенны шероховатые, с белыми крупинками болванки. Поднатужась, пудловщики швыряли их в железные фургоны. Другие «чертяки», обливаясь потом, тащили повозки с горячим грузом к паровым молотам. Как огненный змий шипел и изгибался меж быстро вращающихся валков прокатного стана раскалённый добела ком железа. Сверкая белками глаз, косматые «черти»-прокатчики напряжённо следили за ковалком. Сплюснутый валками пласт гнулся под собственной тяжестью, но его тут же ловко подхватывали крюками, чтобы вновь безжалостно впихнуть под жом механизма. Металл гнули и давили до тех пор, пока он в мучительных корчах не превращался в покорный, длинный прогон.
Сухоруков озабоченно рыскал из одного дымного цеха в другой. Он лихорадочно ругался и грозил мастерам, задёрганным мелочными придирками. Всё выводило управленца из себя. Всё не так. Всё ему было не по нутру. Двое каталей, хрипя и упираясь грязными ладонями в округлый бок чана, медленно толкали «козу» вверх по деревянному настилу – к пылающему жерлу колошника. Серая окалина хрустела и крошилась под подошвами грубых башмаков. «Слишком долго. Слишком медленно. Без усердия», – раздражённо отмечал управляющий. Он подскочил к ним и с ожесточением, наотмашь, хлестанул сыромятной плетью по лоснящейся от пота спине. В стороны полетели ошмётья тёмной кожи. Струёй брызнула кровь. Вплетённый железный шарик с хрустом раздробил острые позвонки. Катальщик дёрнулся, оступился, выпустил край тяжёлого чана и сорвался с наклонных сходней вниз. Чугунная «коза», доверху гружённая рудой, покатилась и подмяла второго работягу. Затем с грохотом скатилась вниз и опрокинулась. Чёрная, с серебристым отливом, руда рассыпалась. На грохот сбежался работный люд. Тяжёлая, гнетущая тишина нависла над прокопчёнными головами трудников, которые исподлобья, со жгучей ненавистью смотрели на управляющего.
– Пошто изурочил парня, изверг? – не выдержал один из них.
Артемий выхватил из-за пояса пистолет и, махая им, свирепо заорал:
– Пшли все по местам! Работать, сволочи! Перестреляю всех! Твою…
Трудники попятились. Сухоруков указал плетью на искалеченные тела и отрывисто приказал мастеру прокатного цеха:
– Дохляка оттащите в мертвецкую, а живого – к Ноздре.
Четверо рабочих, сцепив зубы, осторожно положили на грязные доски покойника и калеку. Одного понесли в заводской госпиталь, другого поволокли в госпитальный ледник. Остальные работники молча и неохотно разошлись по своим местам.
Мрачнее тучи Сухоруков спустился в штольню Екатерины Второй. Горный инженер Эрдман тут же получил взбучку за «экономию» деревянных крепей, из-за чего произошло частичное обрушение кровли в конце штольни.
– Подпорок не хватает из-за недостатка штейгеров, обязанных следить за крепежом каменных сводов, – ершисто огрызнулся Олег Дмитриевич. – Кстати, один из них до сих пор прохлаждается в острожной тюрьме.
Он сердито потеребил себя за пушистый муш под нижней губой и норовисто вздёрнул острый подбородок. Сухоруков тоже набычился, пробуравил его тяжёлым взглядом и развернулся к выходу из штольни. По пути в контору заглянул в дегтярную, на конюшенный двор. Нашёл, что заводские лошади находятся без должного призора. Окончательно расстроился, зашёл в караульную и приказал лейтенант-артиллеристу Дуракову выпустить из-под ареста конюшего Максима Кушнытьева и штейгера Сашку Кузнецова. А потом вспомнил язвительно поджатые губы главного инженера и решил выпустить из острожных «палат» всех сидельцев: «А ну как губернатор надумает нагрянуть с проверкой и туда? А там жалобщиков навалом. Неизвестно, как на это посмотрит либерал Степанов».
Всем горюнам-ходокам Артемий самолично велел накрепко держать язык за зубами. Пригрозил сгноить, ежели вздумают жаловаться губернатору. Сидельцы обещали языки прикусить. А вот Лазарь Горностаев ничего не пообещал. Сухоруков в сомнении проводил раскольника долгим взглядом: «Может, зря выпустил старовера? Однако самый вредный из них». Но время поджимало, и он мысленно махнул рукой: «Хуже будет, ежели его здесь застанут. Ещё жаловаться учнёт. Мол, безвинно брошен в узилище. А ну его, от греха подальше. Потом разберусь, ежели что…»
Самых отъявленных смутьянов из колодничьей избы, на свой страх и риск, управитель решил не выпускать: «Уж больно опасное варначьё». Распорядился наглухо заколотить досками крошечное оконце тайного застенка, а на двери навесить огромный амбарный замок. Если инспекция заинтересуется запертой избой, ответит: «Порох для горнорудных взрывов с великим береженьем храним. Опасно заходить».
Льву Дуракову приказал привести казармы и бараки в должный порядок. Помещения были тщательно выметены, а каторжанам выданы грубые шерстяные одеяла, складные тюфячки и подушки, набитые соломой.
Напоследок пошёл проверить дровяной сарай, вещевой и продуктовый амбары. В припасном амбаре было, конечно, скудненько. Припасы муки и круп давно проедены. Пришлось, чертыхаясь и во все корки кляня беспутного заводчика, вновь раскошелиться самому. В тот же день Артемий отправил приказчика закупить запас круп и муки у родственника заводчика в Берёзовке. Лавочник Бенедикт Патюков обрадовался оптовому покупателю, но загнул цены не по-родственному.
В общем Артемий, несмотря на все неурядицы, изо всех сил пытался создать видимость относительного благополучия на руднике. Необычная суета начальства не ускользнула от внимания рабочих. По руднику поползли осторожные слухи. Мол, неспроста суетится начальство. Мол, дождались – едут народные заступники. «Ох, и отольются кошке мышкины слёзки».
И вот уже крытый возок с парой изнурённых каурок, понукаемый извозчиком нетерпеливого енисейского губернатора, докатился до уездного Минусинска. На окраине, у постоялого двора, замордованный кучер взбунтовался:
– Как хошь, барин, а животине роздых нужон. Она не железна. Издохнет пара, казне убыточно.
Взмолился и Берг-говерн Кондратий Черемных:
– И впрямь, Александр Петрович. Изломал я грешные телеса на ухабах. Да и ты тож не молоденький прапор гренадёрского полка, чтоб пятьсот вёрст всё скоком-то скакать. Чай, не шестнадцать годков…
– Извольте, сударь, остановимся в трактире, – уступил чопорный Степанов. Берг-говерн притворно взвыл. Схватился руками за голову, начал потешно драть смоляные волосы и шутливо причитать:
– Уволь! Сатрап немилосердный! Я ведь не из нежных барчуков. Всяко приходилось. И на сырой земле у кострища ночевал. И в дощатом шалаше, когда ремонтировал заводскую плотину. И в землянке на ворохе соломы беспробудно дрых. Но таких гнуснейших ночлегов, как в уездных трактирных домах, претерпевать не приходилось. Кровососы заживо жрут. Давай заквартируем у городничего – в благости и сытости?
Но тот сказал, как отрезал:
– Некогда. На обратном пути побарствуем. Заодно и ревизию проведём. Поговаривают, что у местного городничего рыльце в пушку.
Смирился Берг-говерн. Видит, коли нацелился зорким глазом лихой подорлик на добычу, взмыл вверх, чтобы камнем упасть и смертно закогтить дичь, так теперь кожаными путами лапы уже не стреножишь. Поздно. Заклюёт губернатор Сухорукова. Загрустил Кондратий: «Эх, сколь крепкого самогона было выпито с Артемием в минуты передышки, пока вместе возводили заводские постройки и жильё? Сколь разговоров переговорено? Сколь мечтаний было? Хмелели оба не от хлебного вина, а от предвкушения будущности. Помню, однажды Сухоруков запальчиво грянул кулаком по столешнице и в пьяном кураже и выпалил: «Ух! Дайте только мне волю. Всю Сибирь железом завалю». А эвон как дело-то обернулось. Жаль. Крепкий мужик был. Ему б хозяином на заводе быть, а не запьянюге Патюкову».
Почётную делегацию с хлебом и солью минусинского городничего Степанов не принял. Сослался на дорожную усталость. Зато велел предупредить о раннем отъезде окружного начальника Родичева. Едва рассвело, Степанов выхватил из дома заспанного Михаила Фёдоровича, и четырёхместный возок заскользил узкими полозьями по заснеженному тракту к Малой Ирбе.
Спутники ехали в дремотном, тягостном молчании. Родичев, в щегольской чуйке из дорогого сукна, напряжённо пощипывал тонкими пальцами кончик жидкого усика и от скуки монотонно постукивал лёгкой можжевеловой тростью по старому ковру на днище экипажа. «Нервы, однако», – подумал Степанов и, запахнув полы енотовой шубы, уткнулся носом в соболий воротник. Поглубже надвинул на лоб шапку-«боярку», пригрелся и задремал под равномерную качку повозки. Вскоре в нагретом дыханием попутчиков кузове стало душно. Берг-инспектор Черемных расстегнул костяные пуговицы синей, на тёплом подкладе, суконной «сибирки». Снял картуз с большим лакированным козырьком, отёр кулаком вспотевший лоб и упёрся задумчивым взглядом в небольшое окошко, рассеянно обозревая придорожные пейзажи.
Блеклое солнце неохотно изредка ныряло в редкие комки унылых облаков и вновь равнодушно выглядывало. Вдоль тракта бугрились холмы, с которых порывы степного ветра выдули тонкий покров снега и обнажили ржавые проплешины старой травы. Вздымались к небу скальники, похожие на древних праящеров. Их оголённые бока усыпали «бородавки» каменистых осыпей. Вдоль сгорбленных хребтов щетинился ребристый плитняк. А затем потянулась безмолвная заснеженная пустошь степи, иногда украшенная торчащими из неё каменными плитами хонгарайских могильников.
Черемных глядел на них и думал: «Прах первых насельников Сибири давно истлел в земле. И только пришедшие из глубин веков могильные надгробия напоминают об их былом существовании. Кто они были, эти загадочные племена? Как жили? Почему выбрали эти продуваемые ветрами степи? Что заповедовали своим детям? Каждый народ стремится оставить свой след, чтобы по проторённому пути прошли в лучшее будущее их потомки. А какую будущность мы уготовим своим поколениям? Как облегчим их путь в грядущее? Помянут ли они нас добрым словом?»
Он достал из кармана «сибирки» кожаный портсигар и покосился на поморщившегося Родичева. Вздохнул и засунул его обратно. Прерывая затянувшееся молчание, ткнул пальцем в сторону плоской каменной плиты, испещрённой древними надписями и рисунками зверей. Основание надгробия было подрыто с одной стороны, отчего изваяние скособочилось и наклонилось к склону холма.
– Поразительно. Бугровщики ещё не разграбили это кыргызское погребение. Видимо, кто-то спугнул гулящих артельщиков.
Родичев пренебрежительно фыркнул:
– Для русского переселенца любой указ – филькина грамота. Ещё со времён Петра Великого было писано: «Бугрование в степи под жестоким наказанием чинить запрещено». Неймётся бродягам. Их кыргызцы режут, полицейские в участках батогами лупят. Да и сами заживо под обвалами курганов дохнут. А толку чуть. Что в лоб, что по лбу. Не убавляется охочих до разбойного промысла. Без зазрения грабят сокровища могильников.
– Да сокровища под ногами безнадзорно валяются. И утруждаться грабить не стоит, – рассмеялся Кондратий Черемных, блеснув белизной ровных крепких зубов. – Копни лопатой толковый рудознатец, и вот оно – сокровище.
Он повёл широким жестом руки перед собой:
– Сибирь рудами изобильна. Тут тебе и медь, и свинец, и серебро, и рассыпное золото. А железа…
Кондратий ткнул пальцем в стекло оконца, указывая на каменистую осыпь холма под хвойным гребнем ельника:
– Здесь железо под землёй, на земле, над головой. Везде есть превосходная руда! – энергично рубанул воздух кулаком. – Ищи, Колумб-первопроходец. Богатей! Без разбоя. Себе в радость. Отечеству на пользу!
– Да не Колумбы здесь нужны, – встрепенулся разбуженный громогласным соседом Енисейский губернатор и пылко возразил:
– Не искатели Сибири нужны, а разработчики руд. Предприниматели.
С горечью вздохнул:
– Открывать-то легко, а вот капиталом и энергией рискнуть – это другое дело!
– Один рискнул капиталом да без штанов и остался, – усмехнулся Родичев. – Василий Патюков, сколь мне ведомо, на устройство завода убил решительно весь свой капитал, какой имел.
– Патюкову казна создала очень выгодные условия, – взъерепенился Степанов и начал рассерженно перечислять: – Рассрочка платежей на пять лет – раз. Десятилетняя льгота по пошлине – два. Ссыльных двести человек по первому требованию – три. Томских мастеровых… Чиновника по технической части для обучения – это пять. По всем соображениям должен был обогатиться.
Он с недоумением развёл руками и окончательно вспылил:
– Да при таком раскладе это какую же балду надо носить на плечах, чтоб пустить дело псу под хвост!
– Да уж, горе-предприниматель! – хмыкнув, иронично заметил Черемных и пояснил губернатору: – Патюков совершенно не знаком с заводскими делами. Можно было с самого начала наперёд сказать, каково пойдут дела при таком распорядителе.
Берг-говерн искоса взглянул на загоревшееся лицо Степанова и рискнул заранее выгородить давнего знакомца Сухорукова. Кондратий Иванович знал вспыльчивый нрав губернатора. Догадывался, что тот первую канонаду своего гнева обрушит на стриженую башку управляющего. А уж потом, отгромыхав, в обстоятельствах дела разбираться начнёт. Потому решил заступиться за Артемия Захаровича:
– На руднике хозяин наездами. Нагородит кучу глупых распоряжений управляющему, а тот их выполняй. Не своей волей живёт Сухоруков – заводчика. А сам деятелен и сметлив.
– И я слышал, что Патюков до крайности беспечен, – внёс свою лепту в разговор Родичев. – Говорят, любит пожить широко. Так, чтоб про него все говорили. Сверх этого имеет несчастную страсть пить. Дипсомания-с![381] – Он назидательно воздел длинный палец: – Она и загубила его дело.
– То-то и оно, – как бы упрекнул Берг-говерн енисейского губернатора, – если б местность Ирбинского завода не находилась в частном владении, а казна ею управляла, то на ней давно было бы открыто несколько новых железорудных штолен. И даже золотых приисков. В двадцати пяти верстах от завода рудознатцы золото находят. Хоть и гнездовое, однако замечательного содержания.
Степанов нахмурился. Он знал о том, что, когда рудник был в личной собственности Екатерины Второй, судьба его была благополучной. Злополучной стала позднее. Завод после смерти императрицы передали в ведение Колывано-Вознесенского заводского управления. Берг-коллегия, когда Ирбинский завод в короткое время перенасытил потребности вновь образованных Барнаульских заводов, решила, что содержание старого завода не приносит казне ожидаемой пользы. А потому поспешила избавиться от него и передала Ирбинский завод с рудником и лесами в загребущие купеческие лапы. Тут и началась катавасия. Пошёл заводик «по рукам». Сначала – московского купца Савельева и его сыночка-поручика. А так как старик Савельев ни бельмеса не смыслил в горном деле, то перепоручил ведение дел молодому прожектёру. Поручик же почерпнул смутное представление о горнорудном деле из около научных популярных статеек, то есть познал его теоретически. И всё же рьяно взялся приноравливать завод к различным нововведениям, чтоб потом широкой лопатой грести доходы. В результате теоретический авантюрист за шесть лет своей бурной деятельности практически угробил завод. Хотя сам в накладе не остался. Прохиндей не только не выплатил казне положенные по договору четыре копейки с каждого выпущенного пудика железа, но и присвоил подушные сборы и отпущенные правительством суммы на переселение мастеровых. За то приобрёл себе питейный откуп в Тобольской губернии, где наворованные деньги и пустил в оборот.
В счёт частичного погашения долгов завод был конфискован. А между тем в Северо-Американскую морскую компанию на имя жены поручика Савельева был тайно переведён весьма кругленький капиталец. И вот теперь злополучный Ирбинский рудник, по Высочайшему повелению, казна вновь сбагрила купчине-«реформатору» «в вечное и потомственное посессионное владение». И ничего с этим не поделаешь. Выше головы не прыгнешь!
Собеседники, задумавшись, замолчали. Местность постепенно менялась. Степь всё чаще бугрилась гребнистыми холмами. Подтаёжная зона кончилась. Появившийся хребет горного Тубинского отрога перемежался то вздыбленными к небу скалами, то глухими таёжными урочищами. Наконец, из-за придорожных кустов вынырнули острожные караульные башни Малой Ирбы. Лица усталых путников сразу повеселели. Но ненадолго…