Конвойный Фёдор Глазырин сначала обрадовался, когда его определили надзирателем в колодничью избу. Думал себе: «Смутьянов всего двое, и те в цепях. Никуда не денутся. А ты сиди себе в тепле на табуреточке, покуривай да поглядывай. Лепота! Не то что быть конвоиром. Чуть свет, в любую непогодь тащишься с каторжнёй в гору до штольни, караулишь там без роздыху и гонишь потом обратно. Да строго блюдёшь, чтоб всех довести в целости и сохранности. Тягостная, муторная служба. А тут…» Но и часа не прошло, как от благодушия служаки не осталось и следа. Балабола и баламута Сиверцева мирная «цепная» жизнь в колодничьей никак не устраивала. И весь первый день, нарочно гремя цепями, он метался вдоль сырой стены промозглой комнаты. Четыре шага вправо к слюдяному оконцу с тесовой задвижкой. Четыре влево до кадки-параши. В глазах служивого Глазырина аж зарябило. И он для острастки щёлкнул затвором.

– А то было на стенку полез, – рассказывал потом сменщику о Ванькиных проделках Федот, – мол, достанет до потолка али нет? И таки достал. А ещё, когда я случаем задремал, выкрал у меня кресало и поджёг соломенную труху в углу колодничьей. Чуть всех не спалил, поганец. Если б не параша… Уж больно пакостный этот карманник! Глаз да глаз за имя. А бузуй, братцы, и того хуже. Хуть и сидит втихомолку, а подойти боязно. Глянет грозно, точно ведмедь, что тебя задавить хочет. Ведмедь и есть. Так что, братцы, опаску имейте…

В следующую смену Федота Ванька был непривычно тих. Он неподвижно сидел на соломенном тюфяке, бессильно привалившись спиной к бревенчатой стене. Надзиратель облегчённо вздохнул, деловито сел на свой табурет и начал заворачивать «козью ножку». Вдруг карманник схватился за грудь и начал лихорадочно царапать её грязными ногтями под грубой холстиной рубахи. Потом надрывно закашлял и выплюнул на подбородок сгусток крови. Глазырин сунул недокрученную цигарку в карман, взял винтовку и в сомнении уставился на арестанта. А Ванька, незаметно подмигнув Тихону, закатил страдальческие глаза под корявый лоб и смиренно так просипел посиневшими губами:

– Алё-малё, дядька. По ходу, за мной Загиб Петрович[377] пришёл. Вишь, жевалки все в крови. – Он широко разинул рот, пальцами растянул потрескавшиеся губы.

Даже на расстоянии были видны окровавленные дёсна острожника. Федот вопросительно взглянул на Бекетова. Тихон нахмурился и отвернулся, пряча улыбку. Сиверцев закрыл лицо ладонями, зашёлся в истеричном вое:

– А-а-а! Жить хочу. Зови, падла, лепилу![378] – и забился в судорогах, выгибаясь на гнилой соломе. Затем внезапно стих, обречённо вытянувшись на полу. Надзиратель обеспокоенно склонился над арестантом. Карманник приоткрыл мутные глаза и укоризненно прохрипел:

– Не поминай лихом, Федот. Жаль, без покаяния испускаю дух.

И тут Глазырин всполошился: «Этой замороки мне ишо не хватало? Командир слова в оправданье сказать не даст. Сразу в морду кулаком». Он в спешке послал выводного[379] за лекарем Зиновием Ноздрёй. Тот, как всегда, неспешно собрался, шатаясь ввалился в колодничью избу к без пяти минут «покойнику». Залез грязными пальцами в рот, пошарил по дёснам, схватил и вытянул наружу язык в сгустках крови. Брезгливо обтёр пальцы о подол рубахи и ознакомил надзирателя с медицинским заключением:

– Зря тока беспокоили. Знаю я энтого притвору. Умышленно дёсна себе расцарапал.

«Покойник» моментально ожил. Метнул воспалённый взгляд на неустойчивого в ногах целителя и злобно рявкнул:

– Разуй луполки, шкуродёр. Не вишь чё ли, жабры у мя кровякой заливат? Тащи давай в свою лекарку.

Зиновий невозмутимо качнулся, утробно икнул и равнодушно процедил:

– Щас! У меня и без тебя гошпиталь недужными работниками забит. А ты хуть сейчас сдохни, не велика потеря будет.

Ванька взвыл и остервенело вцепился зубами в костяшки пальцев:

– У-у-у, сволочи! Выпустите мя отсюда! Заживо себя сожру!

Он уставился на Глазырина и начал до крови кусать и глодать свои кисти рук. В серых глазах карманника заметались сумасшедшие огоньки. Федот испуганно повернул смятенное лицо к лекарю и указательным пальцем покрутил около своего виска:

– Рехнулся, что ли? Глянь, совсем озверел! Может, его в дом для недоумков отправишь?

Нестойкий эскулап, безразлично взирая на выходки Сиверцева, густо дохнул на Глазырина сивушным перегаром и небрежным тоном «прописал» целительное «средство» от хвори:

– Дурака валяет! Вломите «хворобе» пятьдесят розг – сразу полегчает! – и хлопнул дверью, как печатью на медицинском документе.

Сиверцеву стало обидно. Он резко сел, осмысленно и долго посмотрел на надзирателя:

– Чё? Испужался, серый барин?[380] Алмазно я тебя разыграл? – И захохотал от души, повалившись на кучу гнилой соломы.

И пока Федот хлопал глазами, не зная, что делать, Ванька уже снова сидел серьёзным «остолопом»:

– Скучно тут у вас, Федот, как в берлоге. Хуть бы поведал, чё да как там на воле? Всё веселее будет.

– Как в берлоге, гришь? Ой, не бедуй… – Федот покачал головой, поудобнее устроился на своём табурете, нащупал в кармане курево и стал скручивать «козью ножку». – Ну, слухай сюда. Тропу к шахте вы, я так понимаю, знаете. Сами днями топтали. Дык вот. Странные вещи стали здесь твориться. Особливо в том месте, где чащоба прямо к тропе примыкает. Вот намедни случай был…

И услышали арестанты действительно странную историю.

…Пригнали, как обычно, каторжан в шахту. Караульный, что стоял на выходе из штольни, вдруг заплясал на месте, схватился руками за живот и умоляюще крикнул сослуживцам:

– Братцы, я скоренько отлучусь до ветру. Брюхо шибко скрутило.

– Да гнездись здесь, коль припёрло, – посоветовал пожилой солдат.

– Не-е, робя, я на виду не могу, – сконфузился молоденький паренёк.

– Вишь, какой стеснительный, – зубоскалил другой конвоир. – Ну-ну, давай. Только наскоряк. Не дай бог командир с проверкой припрётся.

– Дело говорит, – серьёзно поддержал его пожилой солдат. – Ты знаешь, он у нас здряшной. Разбираться не станет. Все зубья тебе вышибет.

– Я тута… Недалече. Вы ежели что… Свистните.

Солдатик подвернул полы шинели, побежал вверх по склону горы, юркнул в заросли и… пропал. Его покричали, поискали на Железной горе и отступились, признав дезертиром. В тот же день минусинским полицейским надзирателям и приставам было отправлено, как и полагается, письменное описание «беглеца», а местных выборных в сёлах обязали вести негласное наблюдение за появлением чужаков в окрестностях своих поселений. На этом уголовное дело о «дезертире» безнадёжно заглохло. Но не знали начальники, не догадывались сослуживцы, что молодой солдатик не просто пропал…

…Остановился он возле кедрового выворотня. Только задрал полы шинели, расстегнул брючный ремень, как почувствовал, что под его сапогами громко затрещали мёрзлые ветки лапника, а он сам проваливается в глубину сугроба. Вдруг рядом с оторопевшим конвоиром зашевелился другой сугроб, а затем у ног взметнулся столб рыхлого снега. Перепуганная внезапным шумом медведица, уже было впавшая в зимнюю спячку, проснулась, выскочила из берлоги и бросилась наутёк, оставив лончака-приёмыша на произвол судьбы. Когда в чуткие ноздри молодого зверя остро и так близко шибанула струя ненавистных запахов кислой шерсти, железа и ружейного масла, он вздыбил жёсткую шерсть на загривке, прижал уши к башке, зарычал утробно и грозно клацнул клыками. Солдатик пронзительно завопил. Трясущимися руками он ткнул дулом винтовки в бок молодого медведя. Но выстрелить не успел. Разъярённый зверь вскочил на дыбы и одним движением когтистой лапы содрал кожу с его головы. Вторым ударом разорвал живот, как ему казалось, «убийцы» родной матери. Разметал в щепки ружейный ствол, а затем злобно оторвал клыками безусую голову охранника. Сладкий вкус человечины ему пришёлся по вкусу. И он успокоился, начал медленно жевать добычу. На первое время «еды» хватило. Но заснуть на зиму неопытный лончак, второй раз потерявший матуху, уже не мог. И заголодал. Залютовал. Вышел на охоту. На человека. Молодой шатун устраивал засады у тропы, выслеживая почему-то солдат. И только солдат. Стоило беспечному конвоиру отстать от колонны или отойти в сторону по нужде, этот солдатик сразу бесшумно исчезал. В звоне кандалов, окриках и громком говоре солдат никто не слышал ни медвежьего рыка, ни человечьего крика…

Федот затушил цигарку и ехидно продолжил:

– А по руднику пошло поверье о медведе-людоеде, неведомом заступнике каторжан. Мол, ежели «обидит» бесправного арестанта зуботычиной караульный или конвоир, жди расплаты от неведомой силы.

– А чё, Федот? – среагировал по-своему на рассказ Ванька. – По ходу, мы тоже в берлоге. Бузуй мне брат. Так что есть я буду тебя.

Надзиратель напрягся и схватился за винтовку. А Сиверцев рассмеялся от души и вдруг сник, жалобно всхлипнул, закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись в беззвучном плаче. Тихон с жалостью посмотрел на Ваньку, подтянул его цепи к себе, прижал дрожащее тело к груди и, как маленького, погладил по головке:

– Ничего, Ваньша, потерпи малость. Всё образуется, братка.