Ходоков ждали только дня через три, а то и четыре. Поэтому появление ранним утром на околице Малой Ирбы вооружённых всадников и конвоируемых посланцев было замечено не сразу. А первым приметил возок Сухорукова, что возглавлял колонну, очередной дозорщик Бекетова, приглядывавший за казармой с запертыми в ней служащими.

– Мать честна! Никак наших жалобщиков ведут. Что же это? – обомлел дозорный и пустился что есть силы к мужскому бараку.

Растолкал спящего Тихона и путано залепетал:

– Оне идут. Заарестованные… И заводской управитель с имя. Самолично едет. Да вставай же, бузуй! Тут оне уже…

Бекетов, ничего не понимая спросонья, сел, свесил ноги, прислушался. За стенами казармы действительно становилось шумно. Топот копыт и ржание лошадей, крики служивых, голос Сухорукова, отдающего распоряжение – всех надёжно запереть и усиленно охранять. Наконец, дверь распахнулась, и солдаты, матерно негодуя, принялись прикладами заталкивать жалобщиков в помещение. Измученные тяжким походом и ноющими кровавыми ранами, ходоки даже не огрызались, понимая, что их кроткое возмущение ничего уже не изменит. Дверь за их спинами со скрежетом захлопнулась, и в бараке воцарилась неловкая тишина. Проснувшиеся барачники недоумённо взирали на ходоков. А те, повесив головы, боялись поднять глаза на каторжан.

– Убей мя змей! – нарушил тишину поражённый Бекетов. – Откуда вы здесь взялись, миряне?

– Тю… Мы ещё жданки проесть не успели, а они вона, уже тут как тут, – удивился другой каторжник.

– Да мы не дошли даже до Курагинского, как нас заарестовали солдаты, – первым откликнулся, теребя свою сумку, Семён Горбатый.

Штейгер Сашка Кузнецов возбуждённо подхватил:

– Сухоруков даже казаков на нас науськал. Мы бежать… Тырк-пырк, а гураны в круг нас согнали и нагайками до крови отстегали.

– Амба! – расстроился Ванька Сиверцев и вышел вперёд. Ткнул пальцем старовера в грудь и сузил глаза:

– Это твоя провинка, раскольник. Баял тебе Тихон, чтоб не волок людок на поклон в Минусинск? А ты, кривовер паскудный, возомнил себя пастырем агнцев божьих. Вот и навёл стадо баранов на лютых волчар.

Лазарь откачнулся от карманника и обернулся к ходокам. Он искал в их глазах поддержки. Но былые приверженцы смиренного челобитья теперь смотрели на него с упрёком. И только сейчас он обратил внимание, что лица многих сплошь покрыты синяками и кровоподтёками. Губы Лазаря мелко-мелко затряслись. «Пророк» с убитым видом повалился ходокам в ноги:

– Простите меня, православные. Не пастырь я вам боле, ибо не достоин.

Затем повернулся и смиренно поклонился Бекетову:

– Не гневайся на мя, Тихон, что вступал с тобой в свару. Прости. Не прав был.

Склонился и перед остальными каторжанами:

– Каюсь, братия, одолел мя грех гордыни. Возжелал я первенства среди равных и побуждал вас на раздряги разные. Не держите на мя сердца. Простите великодушно.

Обвёл всех просветлевшим взглядом, достал из-за пазухи старообрядческий медный крест и приложился к нему губами:

– Как перед истинным Богом клянусь: не стану боле гордячиться. Не смею боле сеять рознь меж поселянами и каторжными. Будем едины в духе и в мыслях, – и подкрепил своё обещание истовым двуперстием.

Бекетов, как бы прощая, положил руку на плечо раскольника:

– Вставай, отче. Что покаялся, то хорошо. У бесстыжего вина голову не клонит. Мы за провинку хоть и крепко бьём, да насмерть не убиваем.

Он взглянул на мнущихся у дверей поселян:

– А вы чего, как не родные, стоите? Здесь не паперть, грошей не подаём. Проходите, устраивайтесь. Чай, обезножили в пути…

Каторжане тотчас завозились на нарах, уступая место нежданным постояльцам. Голодные и холодные ходоки, в мокром и грязном рванье, разомлев от барачного тепла, валились от усталости кто куда. Ванька Сиверцев взволнованно двинул Тихона локтем в бок:

– Слышь, Ивашка-Полторашка? Теперь нам всем трындец! – и зло пнул в толстую тесину надёжно запертой двери.

Та издала гулкий тугой звук. Ванька ещё раз саданул в дверь кулаком, сморщился от боли и добавил:

– Полный трындец!

Тем временем Сухоруков, учтиво договорившись с подпоручиком Смешиловым о задержке его команды хотя бы на сегодня для поддержания порядка, направил возок к заводской конторе в сопровождении верховых казаков Петра Сыча. Когда проезжали мимо казармы, в её узком оконце появилось лицо старослужащего караульного. Тот, увидев возок и казаков, охнул и стал громко звать на помощь:

– Братцы, братцы, ослобоните, Христа ради!

– Пали, дурень, в воздух! – послышался крик изнутри.

Солдат выстрелил, и Сухоруков недовольным жестом остановил движение. Выглянул из экипажа:

– Что такое? Пётр Фомич, будь любезен, разберись!

Пётр Сыч дал знак казакам повернуть и первым подъехал к казарменным дверям. Ухмыльнулся на подпорное бревно и каменный завал, догадавшись: «О, как запечатали, стервецы!» Внутри помещения послышались разные возгласы, поднялся шум. Лейтенант Лев Дураков, оттолкнув конвойного, с трудом втиснул мордастое лицо в проём оконца. Увидел седого Сыча и нетерпеливо рявкнул:

– Господин младший урядник, с тобой лейтенант говорит. Изволь выполнять команду старшего по званию. Живо освободи нас!

– Есть, господин унтер-офицер, – сразу посерьёзнел Сыч и велел казакам разобрать завал. Измученные заводские специалисты вслед за караульными вышли из заточенья, щурясь от обилия дневного света.

– Я же говорил, Митрофан Иванович, нас Артемий Захарыч в беде не оставит, – радостно обнимал болезненного инспектора горный инженер Эрдман. – Отдыхайте, набирайтесь сил.

Он накинул на его худые плечи чью-то дерюжку, а сам пошёл на доклад к управляющему, нервно вышагивающему возле экипажа. Выслушав инженера, управляющий в качестве акта милосердия разрешил специалистам пойти по домам и привести себя в норму. Но тут же строго объявил о возобновлении заводских и горных работ на следующий же день. Давая понять, что разговор окончен, хлопнул перчаткой по ладони и полез в экипаж. Эрдман, понизив голос, чуть смущаясь, задержал его:

– Артемий Захарович, извините. Я должен сказать вам, что своим относительным благополучием в заточении мы всецело обязаны вам и вашей… гм… экономке… – Эрдман густо покраснел. – За что я искренне признателен. Поэтому считаю своим долгом предупредить об опаснейшем острожнике. Этот преступник… – горный инженер бросил осторожный взгляд на насупленного Артемия, – по словам вашей… э-э… гм… прислуги, и есть главный заводила бунта. Она указала и на знаки, по которым его можно распознать. Он – беспалый, и кличка его среди каторжных – Полтора Ивана.

Горный инженер ещё раз извинился и откланялся. Управляющий кивком дал понять, что принял его слова к сведению, и нетерпеливо тронул возницу.

Отпустив сразу же патюковский возок восвояси, Артемий Сухоруков тяжело поднялся на крыльцо конторы, открыл изувеченную дверь и хмуро оглядел с порога учинённый каторжанками погром. Перевёрнутая мебель, битая посуда, разбросанные «музейные» экспонаты красноречиво говорили о накопившемся негодовании каторжанок. Пустые полки, открытая печная дверца с грудой золы и обгоревшими кусками заветной зелёной тетрадки наглядно свидетельствовали об уничтожении документации. Задержался взглядом на пустых секретных полках, ведущих в тайный ход. Мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Хмыкнул: «Поживём ещё!» Смертельно уставший от всех передряг последних дней, он медленно подошёл к столу, поднял опрокинутое кресло и… раздумал садиться: «Всё! Домой! Только домой!»

Ночью охранники острога и солдаты минусинской инвалидной команды нагрянули в мужской барак. Поселян-жалобщиков, во избежание «шумства», по-тихому выпустили на улицу, якобы для роспуска по домам. Но на выходе из барака некоторых из них – Лазаря Горностаева, Семёна Горбатого, Саньку Пугачёва и Максима Кушнытьева – без особых усилий арестовали и отправили в общую острожную тюрьму. Остальных мастеровых и рабочих действительно распустили по квартирам. Дошёл черёд и до каторжан. Подняв густую бровь, постукивая плёткой по ладони, лейтенант Дураков прошёлся по казарме. Ванька едва успел спрятать игральные карты под худосочный зад, а Тихон незаметно, пятками, задвинул трофейную саблю далее под нары. Охранник глазами указал на сидевших напряжённо Бекетова и Сиверцева, шепнул на ухо командиру:

– Даже не сумлевайтесь, господин лейтенант-артиллерист. Энтот и есть Полтора Ивана. Я их здесь всех как облупленных знаю. Видите, на правой лапе пальцев недочёт?

– Взять разбойника! – приказал командир.

Четверо служивых накинулись на штрафника и стали заламывать ему руки. Бекетов без труда, одним могучим рывком, отбросил их от себя и стремительно отскочил к стене. Вид каторжанина был столь грозен, что солдаты невольно попятились от него.

– Э-э-э! Да он, стервец, ещё и без кандалов, – вознегодовал Лев Дураков. – Что стоите, болваны? Взять бунтаря!

Солдаты вновь начали обступать арестанта. Вдруг Сиверцев резво вскочил с места. Припрятанная карточная колода веером рассыпалась на нарах. Карманник заозирался по сторонам и дико завопил:

– Робя, неуж дозволите кислой шерсти арестовать бузуя? – Он засунул руку под нары, вытащил саблю и швырнул её Тихону: – На-ка, братка, держи клинок.

Но сабля не долетела до Бекетова. Один из караульных дулом винтовки сбил её в полёте, и она упала к сапогам унтер-офицера. Каторжане вскочили с нар, а караульные вскинули винтовки. Из каждого дула в лица безоружных людей нацелилась смерть. Барачники замерли. Повисла напряжённая, как взведённый курок, тишина.

– Сдавайся, варначина. Не то всех в распыл пустим, – наступил сапогом на саблю лейтенант. Бекетов, который в один прыжок мог бы вырвать оружие из-под ноги унтер-офицера, обвёл взглядом бледные лица каторжан. И вдруг вспомнил недавнюю бучу в конторе, растерянный, жалостливый взгляд Мирона Петрова, кровавый рубец от сабли на старческой щеке, крупные слёзы… И Тихон медленно разжал жилистые кулаки. Молча, без сопротивления позволил себя арестовать.

– Вот так-то лучше, – гордясь собой, буркнул командир, подобрал музейный экспонат и ткнул им в направлении Сиверцева. – И этого пособника тоже прихватите. Экий задира этот картёжник!

Ваньку подхватили под локти и волоком потащили к дверям. Под крепким караулом арестантов увели в сухоруковскую колодничью избу и определили на «цепное содержание». Обоих сковали по рукам и ногам пудовыми кандалами. Поясницы тоже оковали железными обручами, а обручи прибили к бревенчатой стене другими цепями так надёжно, что надёжней не бывает. Ещё и надзирателя приставили.

На следующий день пополудни подпоручик Смешилов с командой отправился в обратный путь, в Минусинск. Воинский приказ он счёл исполненным. Смутьяны арестованы. Поселенцы водворены по месту ссылки. Все каторжные – под усиленным надзором. Пётр Сыч с казаками тоже покинул бы острог, да смутило, как обычно, приглашение приятеля Артемия душевно повечерять за рюмкой зелёного вина. Остался пока…

Жизнь на руднике, казалось, пошла своим чередом. Стараниями Лизки Жирёхи и притихшего писаря контору привели в порядок: поправили окна и двери, починили мебель, выдраили полы, завели новую документацию. И лейтенант Лев Дураков, уже в спокойной обстановке, решил торжественно вручить саблю Ермака управляющему завода. Помнил служака, что видел её на конторской стене, вот и хотел лишний раз выслужиться. Торжества, однако, не получилось. Хвалебных слов подпоручик не услышал. Артемий Захарыч принял военный трофей без особого энтузиазма. Машинально выхватил блестящий клинок из ножен, но никакого мужского благоговения перед оружием не испытал. Тут же мысленно чертыхнулся: «Да пропади ты пропадом, чёртова забава! Одни напасти от тебя. Кабы не заводчик, давно б отдал в переплавку». И на секунду замер. Ему вдруг показалось, что клинку не понравились мысли хозяина, и тот в ответ сверкнул солнечным лучиком: «Погоди ужо!» Удивившись бессознательной иллюзии, Сухоруков быстро спрятал «раритет» в ножны, повесил на гвоздь и бухнулся в кресло, всем нутром своим почуяв новые приливы страха. Словно сел не в кресло, а на злобно тлеющую пороховую бочку.