С рассветом карательная экспедиция под командованием подпоручика инвалидной гарнизонной команды Смешилова выдвинулась из Минусинска навстречу ирбинским смутьянам. Десять пеших солдат вразнобой месили сапогами чавкающую снежную «кашу» и знобко ёжились в шинелях. За ними верхом двигались девять городовых и четверо саянских казаков. Ими распоряжался младший урядник Пётр Сыч, старый знакомец Артемия, который ехал верхом на гнедом коне рядом с патюковским возком Сухорукова. Но из-за непогоды и дурной дороги поговорить приятелям особо не удавалось. Порывы ветра выстреливали колкой шрапнелью ледяной крупы, доставая одутловато красное лицо управляющего. Он недовольно морщился и надолго замолкал. Возок подпрыгивал на скрытых под снегом колдобинах. Полозья, проваливаясь в снежные гребни, ломали хрусткие льдинки грязных луж и окатывали холодной жижей брюхо коня Петра Сыча. Гнедко вздрагивал и шарахался в сторону. Сыч уверенно сидел в седле, но нервничал немало.

Около села Курагинского каратели встретились с ополченцами Демида Спиридонова. Двенадцать крестьян, вооружённых короткоствольными карабинами, выглядели бодро, но без настроения – под стать непогоде. Сыч пожал руку старшине, одобрительно кивнул в сторону его добровольцев:

– Молодцы мужики, обвооружились не в шутку.

Курагинский старшина приосанился:

– А то… Чай, знаем варначью породу. Пальцы в рот не клади. Лонись, когда я отвозил бегунцов в Минусинский замок, они нам в Берёзовке такого задали жару! – то ли восхитился отчаянностью беглых Демид, то ли похвастался одержанной над ними победой. – Хлёсткие робята! Бьются нещадно. Особливо один из них – беспалый.

Петру Сычу вдруг вспомнилось, как он в прошлом году сопровождал этап до Ирбинского завода. Перед его глазами встал рассудительный арестант-дезертир с изуродованной «клешнёй» и спокойным взглядом:

– Знавал таких. В бега, стало быть, решились.

– А один ещё по крыше сарая скакал, как гуран, – встрял в разговор один из курагинских мужиков и засмеялся.

– Это старикашка-то? – припомнил другой, прикрываясь ладонью от порыва ветра.

– Не-ет, брат! Таких голой рукой не возьмёшь, – заключил Демид.

Он бы и дальше поддержал разговор, но вдруг сквозь белоснежную пелену разглядел огромное, тёмное пятно. Оно медленно, но уверенно двигалось им навстречу, пока не превратилось в нестройную людскую толпу. Неистовый раскольник Лазарь Горностаев шёл впереди твёрдым шагом по хлюпающим снежным лывам, несокрушимо вздымая посиневшими от холода руками медный символ Голгофского распятия. В толпе тоже заметили отряд и сбавили шаг, заменжевались, ожидая слова предводителя крёстного хода. Божий пророк повернулся к ходокам, возвысил голос и затянул:

– Вразумляю вас, грешники, и наставляю на путь истинный: не безумствуйте, не затевайте крамолы жестоковыйной! Поставил мя Господь над вами, ибо я избавил вас, нечестивцев, от мятежа истребляющего. Глаголю вам: Мститель Господь страшен в гневе своём! А над праведниками око Божье и щит ево. Идёмте, братья! Господь с нами!

Поднял выше медное распятие и шагнул навстречу военным. Но вскоре остановился, не услышав позади себя никакого шороха. Толпа даже не двинулась и растерянно молчала. Солдаты и курагинские мужики быстро стянулись в кучу и встали напротив в ожидании приказа.

Подпоручик Смешилов гаркнул:

– Отделение, в одну шеренгу стройсь! Смир-р-на!

Пехотная цепь, как земляная плотина, некогда перекрывшая излучину строптивицы Ирбы, перегородила путь ходокам. Курагинские мужики нестройно подпирали солдатские спины. Смешилов вскинул саблю:

– Отделение, цельсь!

Строй вскинул винтовки. Всадники Сыча тоже взяли ружья наизготовку. Толпа замерла. Но тут заскрипели сходни крытого возка, и Артемий Сухоруков собственной персоной, кряхтя и морщась, ступил начищенными до блеска сапогами в развороченную конями и пешими ледяную дорожную кашу. Насупившись, каменной глыбой встал перед шеренгой солдат. По-хозяйски широко расставив ноги и глубоко в карманы засунув руки, он некоторое время недовольно созерцал своих работников. Каторжан в куче сносно одетых и обутых смутьянов, к удовольствию своему, не обнаружил. Но это обстоятельство не меняло дела, потому что на лицах работников не заметил и тени виноватого испуга по поводу самовольного оставления рудника. И управляющий бухнул голосом так, как гремит паровой кузнечный молот по раскалённой полосе железа:

– Р-разгильдяи! Что надумали? Уйти с завода?!

– А мы боле канцелярского указа не слушаемся, – задиристо выкрикнул из толпы штейгер Сашка Кузнецов и толкнул локтем под бок своего дружка Максима Кушнытьева. Толпа согласно забурлила. Старообрядец Лазарь Горностаев величественно поднял бороду:

– В работе, господин управитель, в Ирбинском заводе мы быть боле не хотим.

– Чего ж вы хотите, злодеи? – оторопел Сухоруков от такой наглости. Хотя все требования просителей, разумеется, знал наперёд.

Раскольник с напускным смирением поклонился управляющему заводом:

– Хотим, штобы гладом нас не морили и избыточно не утруждали.

Заводской конюх Максим Кушнытьев вызывающе подбоченился и скороговоркой выпалил:

– Мы до тех пор не пойдём в завод, пока об нас именного ампираторского указу не будет.

– Какого такого ещё указу? – взбеленился Артемий Сухоруков. Отёчное лицо управленца побагровело от гнева.

– Контора изобидела нас, – сверкнул тёмными глазами из-под вислых бровей Лазарь Горностаев. – Мы идём до окружного начальника Родичева. Пущай он об нас доложит царю-батюшке, а самодержец по правде рассудит. Тогда и вступим в работы.

Артемий заскрипел зубами и зашипел, как вода, скатившаяся с вращающихся валиков в плавленый металл. Крепко сжал волосатые кулаки:

– Возвращайтесь на работу, бездельники! Ишь, что удумали, мерзавцы!

Лазарь одной рукой высоко поднял шестиконечный крест, а другой ещё крепче прижал к груди кожаный мешочек с рукописанием:

– Изыйди, сатано! Ибо Милость Божия завсегда со мной.

– Не вернётесь добром, самолично буду бить на площади, пока всю дурь не выколочу.

Голос проповедника задребезжал, как расколотый колокол:

– Што похваляешься злодейством? Сильный? Не по закону, губитель, умышляешь насилие. Пошто гонишь? Мы идём миром. Изъяна никому не причиняем.

– Да ты, я вижу, тут главный зачинщик! Я те покажу, как баламутить народ!

Сухоруков размахнулся, случайно зацепившись пальцами за шнур гайтана, висевшего на шее старовера, и с треском оборвал его. Кожаный мешочек упал к ногам управляющего. Взбешённый Артемий запнул его ногой в придорожную канаву. Горностаев рванулся к нему, но Сухоруков успел-таки хрястнуть его по зубам, и тот упал навзничь, выронив в слякоть медное распятие. Лазарь медленно поднял голову. Мокрым рукавом отёр кровь с разбитых губ. Встал на колени и воздел испачканные руки к небу:

– Боже! Не отвержи лика своего от обиженных. Обрушь кару небесную на Ирода!

Но громко исторгнутый вопль из губ пророка не отверз створы небесные. Серые облака не громыхнули громовыми раскатами Божьего гнева. Огненная молния возмездия не ударила в злодея-управляющего. Холодное небо продолжало равнодушно плеваться ледяной крошкой в иступлённого старца, в растерянных просителей и в нетерпеливых служак, уставших ждать главного приказа.

Максим и Сашка суетливо подбежали к староверу:

– Поднимайся, мил человек. Поднимайся, праведник. Вишь, как выхлюпался в лыве.

Рабочий Семён Горбатый, не замечая, что его холщовая сумка наполовину утонула в луже, быстро нащупал на дне медный крест, отёр его рукавом и вернул старцу. Скривился в сторону управляющего:

– Вот те и отец родной. – Затем громко и укоризненно выкрикнул: – Почто бьёшь нас, восподин управитель? Мы тебе худа не хотим. Идём жалобиться на Патюкова. Пропусти нас.

Он вынул из-за пазухи образ Богоматери, вручённый Яковом Шиловым, высоко поднял икону над головой и решительно шагнул к набычившемуся управляющему. Негодующая толпа колыхнулась за ним. Сухоруков удивлённо приподнял брови, отшатнулся от забурлившей толпы, трусливо втянул голову в квадратные плечи и быстро засеменил к возку. И уже оттуда испуганно махнул рукой обер-офицеру. Отделение по его команде дало предупредительный залп поверх голов. Одна из пуль попала в отсыревшую икону, расщепив пополам и выбив обломки из рук Семёна Горбатого. Он сначала вытаращил глаза на солдат, а затем опустил глаза вниз, где валялась свежая щепа и половинки испорченной иконы. От такого святотатства рабочий оцепенел, немо разевая рот и ища хоть какой-нибудь защиты. Но залп ахнул так, что ходоки шарахнулись врассыпную по обе стороны дороги.

– Держите их! – завопил управляющий, но Смешилов пренебрежительно отвернулся. Его надменно прямая спина недвусмысленно указывала на неприятие приказов от гражданского лица.

Отчаянно ругаясь, Артемий с надеждой поискал глазами Сыча:

– Пётр Фомич! Ведь разбегутся, как зайцы по степям, сыщи их потом.

Урядник, осклабившись, браво крутанул пальцами седой ус, привстал на стременах, залихватски свистнул в два пальца и крикнул казакам:

– Браты, в нагайки! Стягай бунтовщиков по ляжкам! Не давай разбегаться! Сгоняй стервецов к дороге!

Он вздыбил коренастого Гнедко и стеганул нагайкой по голове первого попавшегося ходока. И уже через минуту теснил конской грудью, хлестал с плеча плетью христолюбца Лазаря Горностаева. Раскольник подставлял медный крест под хлёсткие удары и от боли матерился дюже богохульно. Казаки, пришпорив коней, молодецки гоняли по придорожным кустам беглецов, направляя их к дороге. Демид Спиридонов и курагинские мужики помогали им, для начала избивая смутьянов прикладами карабинов.

Наконец, карателям удалось сбить челобитчиков в одну кучу. Они обречённо стояли на дороге, поддерживая под руки ослабевших и раненых. Лазарь Горностаев, которого ходоки взяли под защиту в круг, выкрикивал бессвязные угрозы управляющему, казакам и курагинским мужикам. Толпа поддерживала его громким согласием.

– Молча-ть, скот-ты! Всех на кишках перевешаю! – рявкнул Смешилов. – Отделение! Слушай мою команду! В две шеренги становись! Примкнуть штыки!

Шеренги серых шинелей оцепили ходоков. Холодный блеск штыков нацелился в смятенную толпу. Обер-офицер выкатил на смутьянов ястребиный взгляд и гаркнул:

– Смир-рна, мр-р-разь! В колонну становись! Правое плечо вперёд… прямо арш! И без сюрпризов мне. Стреляю на поражение!

Ходоки вразнобой развернулись и понурые, злые, зажатые со всех сторон пешим конвоем и верховыми, поплелись несолоно хлебавши назад к Малой Ирбе. Опередив колонну, в том же направлении резво двинулся патюковский возок, весёлым скрипом полозьев оповещая победное возвращение Артемия Захаровича Сухорукова. Курагинские мужики, убедившись, что всё образовалось как нельзя лучше, с лёгким сердцем повернули к себе домой.

В Березовке измученных и иззябших ходоков на ночь загнали в небольшую пристройку десятника Ивана Лалетина. Заперли. Смешилов выставил солдатский караул. Берёзовский десятник расквартировал солдат по избам, а Сыча и обер-офицера Ивана Смешилова на ночлег пригласил к себе. Рано утром конвой из пеших солдат и конных казаков вновь погнал заводчан по дороге к Малой Ирбе, вдоль которой как неподвижный и безучастный караул стояли голые деревья.

На своротке к поселению Максим Кушнытьев и Семён Горбатый немало заволновались, увидев, что бревно, которое они положили поперёк пути, отброшено на обочину. Переглянулись:

– Вот те раз…

– Вот те и сбылась заклюка. Прицепилась невезуха.

Только теперь до них дошло: первые же ездоки, появившиеся после них тогда на единственной в этих местах большой дороге, могли запросто убрать препятствие. Максим тут же зашарил глазами по обочине в поисках заломанного деревца. Увидел и тут же схватился за живот, умоляя конвойного разрешить ему сходить в кусты. Мол, живот скрутило, аж невмоготу. Конвойный выставил ружьё вперёд и равнодушно ткнул в спину:

– Пошли. Только недалече. Шоб я видел тя. Будешь на прицеле.

Максим, спотыкаясь и морщась якобы от боли, побрёл к знакомому деревцу, приметил полузасыпанный снегом булыжник и снова скорчился. Аж пополам сложился. Всё произошло мгновенно. Никто и не заметил, как он, ловко сдвинув ногой камень, одной рукой держась за живот, другую сунул в примятый снег. И всё бы ничего, да погода сыграла плохую шутку. Разъяснило так, что яркий луч сверкнул на лезвии в то самое время, когда урядник Пётр Сыч на своём Гнедко решил обойти колонну к её авангарду по той же самой обочине. Придержав коня, полюбопытствовал:

– Што такое? Пошто не в строю?

И, не дожидаясь ответа, протянул руку:

– Погодь-ка, подай сюда эту штуковину.

– Чур, моя потеряшка! – спрятал за спину клинок сразу выздоровевший Максим. Урядник нахмурился и потянулся за плетью. Гнедко недовольно заржал. Конюх, вздохнув, отдал находку. Погладил коня, успокаивая:

– Сурьёзный у тя хозяин. Но больно завистливый на чужое. Имеет право.

Пётр Фомич, слава богу, не слышал этих слов, потому что не мог отвести глаз от великолепного изделия. Провёл ногтем по острому лезвию, полюбовался богатым узорочьем рукояти. В удивлении прицокнул языком:

– Ба! Да это ж кыргызский поясной нож. Инородец, поди, сронил. Ни к чему он тебе, конюшенный. А мне, служивому, в самый раз. Говорят, без ножа только трус ходит.

Без особого смущения он засунул приобретение за голенище хромового сапога и тронул коня.

– Смотри, дядька, не потеряй, – тихо бросил вслед удручённый Максим. – Потерять нож, что потерять жизнь…