Енисейский губернатор Степанов, придя на службу, нашёл засунутую в дверную щель своего кабинета свёрнутую пополам записку. Александр Петрович достал её и развернул. На неровно оторванном клочке бумаги тайный доброжелатель предупреждал его, что жандармский подполковник Маслов фискалит генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому о чрезмерно либеральных политических взглядах Енисейского губернатора Степанова. Александр Петрович поморщился: «Ох, уж эти кляузники-чинолюбцы. Ради того, чтобы подсидеть сослуживца, готовы на любую гнусность». Он открыл кабинет, скомкал бумажонку и брезгливо швырнул в плетёную мусорку. Чиновник уселся в кресло и начал перебирать доставленную курьером почту. Сначала внимательно ознакомился с новым распоряжением генерал-губернатора Восточной Сибири «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии». Высокопоставленный чиновник требовал от подчинённых ему глав Иркутской, Якутской и Енисейской губерний, чтобы те в корне пресекали подобные происшествия, а к непокорным рекомендовал применять самые жёсткие меры. Предписывалось «немилосердно наказывать беглецов плетьми, а для вящего обуздания держать пойманных в оковах. При пересылке же обратно на завод употреблять на работах в кандалах в течение времени, вдвое превышающего бытность в бегах».

Он отложил документ и одобрительно кивнул. Александр Петрович искренне считал, что «побеги ссыльных есть не что иное, как нравственная ферментация. Желание глупой воли, бродяжничества и преступлений. И единственная физическая возможность удержать их от побегов, это – ближайший, средоточный надзор на заводах и фабриках».

Несмотря на внутреннюю склонность к человеколюбию, он признал отданный приказ генерал-губернатора жестокой необходимостью. «Побеги арестантов с каторжных работ есть хозяйственное зло для имперской казны, – с государственным размахом мыслил чиновник. – Водворение беглых к месту назначенной им ссылки выливается государству в значительные суммы. А значит, препятствовать этому «необходимому» злу никак нельзя».

Размышляя таким образом, Степанов машинально пробежал глазами по названиям местоположений доставленных депеш. Большой потёртый пакет с множеством сургучных блямб невольно привлёк его внимание. Александр Петрович вскрыл его. «Очередной донос», – с первых строк понял енисейский губернатор, но когда дочитал сообщение, чуть не выронил письмо из рук. Минусинский городничий Бенский сообщал о том, что по недостаточному надзору управителя Ирбинского железоделательного завода Сухорукова над своими рабочими и по его попустительству в заводе учинилась великая смута и крамольники идут войной на Минусинск.

«Что? Бунт!» – не на шутку встревожился енисейский губернатор. Он срочно вызвал курьера и велел незамедлительно доставить городничему Минусинска и управляющему Ирбинского завода депеши с грозным требованием немедленно предпринять меры к повсеместной поимке беглых и препровождении подозрительных лиц на опознание в тюремные замки.

Затем, чтобы ирбинская крамола не расползлась по Енисейской губернии, деятельно написал распоряжения: «О незамедлительном учреждении во всех городах губернии ночных полицейских разъездов», «О неукоснительно усиленном отправлении своих должностей квартальными» и «Об укреплении двадцати новых форпостов вдоль южной границы губернии».

И началась заваруха… Как говорили служивые. С этого дня, следуя губернаторскому предписанию, казачьи сотни становились лагерями меж пограничных крепостей. Между ними на возвышениях, в пяти-шести верстах друг от друга, бдительные дозорщики складывали из деревянных жердей пирамидальные сигнальные «маяки». Цепочка «маяков» охватила Минусинский уезд. Бодрствовали оторванные от дома станичники дённо и нощно. Особенно нощно. Дозорный всегда имел под рукой факелы с просмолённой паклей, чтобы при первом подозрении на появление в окрестностях банды мятежников запалить оповещательный огонь. Вдоль границ, от каменного креста до другого пограничного знака – высокого столба, обложенного у основания серым булыжником, были расставлены скрытные караулы дозорных казаков. Объезжие отряды Абаканского, Кебежского, Таштыпского, Шадатского кордонов прочёсывали скалистые берега бурного Кебежа и полноводного Амыла, опасные осыпи курумников Саянских хребтов и потаённые таёжные урочища.

Атмосфера тревоги сгущалась по всей округе. Ещё с утра волостной голова Худоногов собрал в правлении старшин окружных сёл и деревень. Кряжистый, чем-то похожий на кедровый выворотень с множеством глубоких трещин, Пётр Яковлевич важно кашлянул в замшелые усы и скрипуче произнёс:

– Из Минусинска пришло извещенье от городничего. В Ирбе каторжня взбулгачилась. Цельный гурт прёт в город. Голья, как вшей за гашником. Кому ведомо, где они сейчас?

– Чичас, поди-ка, на полпутя в Курагинское, – сдержанно отозвался Демид Спиридонов и невольно поёжился под колким взглядом.

– А ты чего, Иван, в углу затихарился? – Волостной голова шевельнул строгими бровями в сторону берёзовского десятника Лалетина. – У вас-то они первей всего должны были быть?

– Дык, окружью обошли Берёзовку. Чай, не дурачьё в деревню соваться.

Все дружно закивали головами в поддержку десятника.

– Ежели кто думает, что чужой огонь не жжёт, – ободрал жёстким взором напрягшиеся лица Пётр Худоногов, – то здря. Всех касаемо. Велено нам стать заставой на путях варначьих. Так что, собирайте мужиков с ружжами и цепных кобелей позлюче с собой захватите. А там, глядишь, и команда из Минусинска подтянется.

Старшины мялись, недовольно чесали затылки, досадливо ворчали:

– И когда тока крестьянину спокой будет?

– Понагнали ссыльных со всей Рассеи на наши головы. А мы расхлёбывай.

– И то правда. Гоняйся тут за каторжнёй, как будто нам других забот нет.

Худоногов невольно возвысил голос:

– И с кажного десятого двора по бекетчику[373] выставьте, чтоб сельное жило врасплох не захватили. На авось да небось полагаться неча. От караула не уклоняться. Знаю я ваших. В случае чего – взыск с вас. Всё! Сполняйте.

Закряхтели выборные. Поворчали, да делать нечего. Разъехались по своим поселениям исполнять распоряжение волостного головы.

Вечером, когда начало смеркаться, курагинский старшина Демид Спиридонов самолично пошёл проверять назначенных дозорщиков. Останавливался у изб, где посреди двора торчал длинный шест, указывающий на очерёдность караула. Подошёл к одному из таких дворов и огляделся по сторонам. Дозорщика и в помине не было. Только у высоких глухих ворот стайка мальчишек с визгом играла в «казаки-разбойники». Сын домохозяина, Митька, вихрастый оголец с озорными глазами, с пристрастием «пытал» одного из них, взятого в «плен» конопатого соседского парнишку, и больно крутил ему красные уши:

– Говори секретное слово, морда каторжанская.

«Разбойник» обливался слезами, но крепился:

– Фигушку понюхай, гуран[374] душной.

Демид рывком отодрал озорника от «пленника», тряхнул за шиворот:

– Уймись, казачонок. Зови, Митька, батьку.

– Ща-ас! А зачем? Батяня дрыхнет. Умаялся на хозяйстве, – огрызнулся, шмыгнув курносым носом, мальчишка.

– Так отец же дозорить должон сёдни.

– Дык, дядька Демид, я за нево, – с готовностью вертанулся на месте сорванец. – Вишь, у мя и «полномочный» знак[375] есть.

Он вытащил из кармана портков дощечку с сургучной печатью посередине и отверстием для верёвочки, которой дощечка привязывалась к шесту. Митька с гордостью повертел ею в воздухе.

– Ну-ну, – помрачнел курагинский старшина и в сердцах выругался, – нашёл, хрен волосатый, ково послать!

– Не боись, дядька Демид, – бойко отпарировал малолетка. – Мы играть играем, а не заигрываемся. По сторонам один из нас всегда зырит. Околицу караулим.

– Сопли подбери, караульщик. – Старшина с досады отвесил ему подзатыльник и свернул на соседнюю улицу.

У одной из «дежурных» изб, спиной к старшине, топталась на одном месте мешковатая фигура в высокой каракулевой папахе и длиннополой холщовой поддёвке, с одноствольным ружьём на плече.

– Славь те, осподи! Хуть тут сторож нормальный.

Но даже издали Спиридонов заметил, как неловко «страж» придерживал приклад ружья. По склонённой набок голове, Спиридонов догадался, что дозорщик опасно вжимается щекой в металлический затвор оружия. Другая рука караульщика то и дело ныряла в оттопыренный карман поддёвки. Кедровая лузга ружейной картечью выстреливала из-за спины и сыпалась в утоптанный и заплёванный снег.

Шагая к дозорщику, Демид напряжённо гадал: «Силантий? Нет. Мелковата персона для грузного хозяина пятистенка. Может, сын его, Макар? Не похоже. Та ещё орясина. Не чета энтому бекетчику». Догадка ошпарила, словно крутым кипятком: «Поди-ка, умники, тоже вместо себя в караул отправили парнишонку? Никак это их младшой, Федька». Демид взорвался негодованием, подскочил к подростку, рывком развернул сторожа к себе лицом и от изумления разинул рот. Из-под серого каракуля, надвинутого на бугристый лоб, высунулась дряблая «картофелина» носа и сжатые в язвительную гузку лиловые губы пожилой селянки.

– Тю-ю! Тётка Порунья? Да ты-то чё здесь делаешь?

– Как чё? Бачу ворогов, – бодро отрапортовала жена Силантия.

– А Силантий иде?

– В извоз подрядился хозяин, – выпалила бекетчица.

– А Макар? – возмутился старшина. – Пошто он-то не вышел?

Тётка Порунья только ладошками всплеснула:

– Што ты, што ты, голубь сизокрылой! Тож в междудворку[376] наладился. Вдвоём-то ловчее деньгу на подушные заробить.

Увидела, как потемнело лицо курагинского старшины, а серые глаза налились свинцовым гневом. Бойко подбоченилась и поспешила заверить:

– Да ты не сумлевайся, Палыч. У меня глаз вострый. Доглядаю я варначьё. Не пропущу-у вражину.

Демид вздохнул и хмуро посоветовал бабе:

– Ты, тётка Порунья, ружжо-то не прижимай шибко к башке. Не дай бог отстрелишь.

«Стражница» громко рассмеялась:

– Да ты што, старшина! Сбрендил? Хто ж мне даст из ружжа пулять-то? А то ты моего Силантия не знашь? У него ж все патроны наперечёт. Зажилил их и надсмехается: «Тя, баба, с таким зловредным ндравом, варначьё и без того убоится. От страха в штаны наложат».

Баба захохотала, а Демид только рукой махнул и пошёл проверять следующий «пост». У шеста, на завалине избы, сидел и вовсе скрюченный дедок в тёплой телогрейке. Старичок, пока день не погас, узким ножичком ловко вырезал из деревянной баклушки детскую свистульку.

– А хде Павел Онибин?

– Я за нево, – охотно прошамкал дедок. – Не вишь, што ли?

– Вишь-то вишь… – сердито передразнил его Демид Спиридонов. – А пошто ты-то тут торчишь, хрен старый, а не Павел?

– А чё? Он – Павел Онибин, а я – Еремей Онибин. Тебе кака разница? Все одного корня Онибиных.

Старичок отложил заделье в сторону, достал кисет с махрой, завернул «козью ножку» и сладко задымил. Затем лукаво прищурился на рассерженного старшину, добродушно похлопал сухонькой ладонью по завалине:

– Да погодь серчать, Демид. Уважь старика, присядь.

Протянул тряпичный кисет и словоохотливо предложил:

– Лучше сверни цигарку да посиди рядком, покалякай со мной. Мне не скушно и тебе роздых.

Ещё не остывший старшина сел рядом со стариком, набил свою трубку предложенной махрой. Дедок скосил лукавый глазок:

– Сам посуди, старшина. Я, как старуха моя померла, стал вовсе бессонный. Чуток покемарю и всё. Сна до утра ни в одном глазу, хуть подпорки вставляй. Так я уж лучше тут на завалине посидю. Мирскую службу посправляю.

– Эт не служба, а одна лихота! – вместе с клубами едучего махорочного дыма выдохнул обиду Демид Спиридонов. – Наших мужиков с печи не сгонишь, покуда зад не припечёт. Один хитрован бабу вместо себя выставил, другой ещё хлеще – ребятёнка в дозор отправил.

– Так крестьянский распоряд приказыват, – заступился за односельчан старик. – Спать ложиться рано, вставать затемно. Дела житейские. То сено надо с лугов вывезти, то хлев от назьма убрать, то дров к зиме нарубить. Никакую работу упустить нельзя.

– Ну, не-ет! – покачал головой старшина и сердито поджал губы. – На будущий срок ищите себе другого выборного. Нипочём больше не соглашусь.

– Оно понятно, начальничать хлопотно, – посочувствовал ему дед Еремей, – но опять же почёт, уважение от селян.

– А оно мне надо? – с горечью возразил Демид. – Приходите, кланяетесь. Мол, не откажи, Демид, миру послужи. На тя вся надёжа. Ты один у нас грамотей. А сами…

Демид слишком глубоко затянулся ядрёным махорочным дымом и захлебнулся в надсадном кашле. Откашлялся. Протёр кулаком заслезившиеся глаза и с горечью пожаловался на невзгоды хлопотной «мирской службы»:

– А я тож не шибко грамотник. Прошлый год, как гумаги от прежнего старшины принимал, то по счётной части обмишурился. Он одной цифирью описался в бумагах, а расхлёбывать чужую ошибку мне пришлось. Двух коней-неучей продал, чтоб недостачу покрыть.

Спиридонов рубанул воздух рукой, словно шашкой:

– Эх, и осточертела мне эта ваша мирская служба! Волостному не угоди – шкуру сдерёт! Других – поди, раскачай!

Он с досады заколотил глиняной трубкой о доску завалины, вытряхивая остатки пепла. Даже едучая махорка не помогала успокоиться.

– А ты не шибко усердствуй, Демид, а то пуп треснет, – лукаво подмигнул спокойный дедок.

– А как же каторжане? Ведь спрос-то будет с меня.

– Кто охоч идти в заслон – бери с собой. А силком никого не приневоливай, – посоветовал старик. И, помолчав, осторожно добавил: – Ты, я слыхивал, велел на ловлю псов чепных брать? Худое это дело.

Еремей осуждающе покачал сединами:

– Каторжанин, чай, не зверь лютой, штоб собаками его травить. Тоже человек.

Спиридонов понурился и помрачнел. Но дедок подбодрил его, похлопав сухонькой ладонью по старшинскому колену:

– А будет волостной понужать, тож будь себе на уме. Посапывай в обе норки да помалкивай в тряпочку. Отгромыхает Пётр Яковлевич и заглохнет. А ты на него не серчай. Ему в свой черёд перед начальством глазами моргать.

Старик вырезал из баклушки птичью головку. Острым концом лезвия сапожного ножа проковырял в ней глазки. Полюбовался заготовкой.

– И на обчество тоже здря норки не раздувай. Ты ж мужик умный. Закваски крепкой. Кто, как не ты, вступится за нас перед волостным головой? – светлые искорки заплясали в линялых глазёнках курагинского мудреца. – Не гоношись, Демид, почём зря. Каторжня и не думает грозой идти на село. Тоже, как Берёзовку, стороной обойдёт. Так что, дай мужикам роздых до утра.

Он смешливо прищурился и подмигнул старшине:

– А моему Павло тем боле. Недавно тока женили. Не ленится паря, робит. Внучат строгат. А я с понятием. Молодым не помеха. Сидю вот на завалине и службу мирскую справляю.

– А ну как настрогат твой Павло полные полати? Прокормите ль такую ораву? – невесело пошутил Демид Спиридонов.

Старик дунул в трубочку законченной свистульки. Звук получился звонкий, переливчатый. Еремей удовлетворённо улыбнулся в седые усы и рассудительно закончил:

– А чё? Парень в силе. А далее? Это уж как Господь распорядится. Коли ещё егозятами одарит, то и куском хлеба наделит. На всё воля Божья!

– А-а-а! Строгайте, кого хотите, что хотите! – хлопнул себя по коленкам Демид. – Егозят, свистульки, ложки, матрёшки…

И пошёл со двора, уже разговаривая с самим собой: «А когда меня за вас волостной «строганёт» аж по самое не могу… Вот это будет строганина!»