В это время в Малой Ирбе жизнь замерла в тягостном ожидании. Остановились подземные работы в Железной горе. Каторжане бесконвойно слонялись по баракам. Пекли овсяники[364], отгребая часть зерна из законного харча заводских коняг. Варили в общем котле те же жидкие овсяные щи[365], обильно сдобренные смертниками-клопами.
Но пока что не разбегались. Ночи в тайге были холодными. Здесь же, без надзора вооружённой охраны, жилось пусть не сытно, но сугревно и вольготно. А скитаться по тайге, когда вовсю зазимье, никому не хотелось.
Рабочие завода работу тоже оставили. Но и домашними делами занимались вяло, неохотно. Все просчитывали время, которое ходоки потратят на дорогу до Минусинска и обратно. Выходило, что ждать нужно было не менее недели. Поселенцы то и дело поглядывали на околицу Малой Ирбы и гадали, какие вести, добрые или худые, принесут народные челобитчики.
Время невозможно долго тянулось и для запертых в казарме солдат, и для заводских специалистов. Судьба словно надсмеялась над ними, поменяв местами с невольниками. Очутившись в затворниках, они в первый день возбуждённо метались по помещению, возмущались и долбили прикладами в прочную окованную железом дверь. На второй день обшарили все углы казармы в поисках хоть каких-то припасов. Конечно же ничего не нашли. Кухня для острожников и солдат находилась далеко, рядом с каторжанскими бараками. К исходу третьего дня среди нестойких духом затворников начались вспышки голодного недовольства.
В этот вечер солдаты, пользуясь длительной передышкой, чинили обмундирование, сушили прелые портянки. Кассир и маркшейдеры унылой кучкой сидели отдельно от солдат и брезгливо воротили нос от портяночной вони. Широкомордый Лев Дураков в расстёгнутом мундире валялся на соломенном тюфяке солдатских нар и невозмутимо созерцал потолок. Первым не выдержал инспектор с болезненно-жёлтым лицом. Он раздражённо указал длинным пальцем на командира караульной службы и желчно прогнусавил:
– Господа, нам что? По милости нашего бравого вояки здесь с голоду подохнуть?
Дураков, не двигаясь, лениво покрутил пальцем конец лихого уса. Пренебрежительно скосил в его сторону заплывшие глаза и гаркнул:
– Сгасни, кисляй! Я думаю.
– Мухоблуд! – истерически взвизгнул инспектор. Он скрестил худые руки на груди, приняв гордую позу общественного обвинителя, негодующе возопил:
– Гляньте-ка на него, господа. Он, видите ли, изволит думать. Тут действовать надобно. Неповоротень!
– Что-о? – Лейтенант-артиллерист резко подскочил и подбежал к скандалисту. Залихватские усы на опухшей физиономии молодчика встопорщились, как у взбешённого кота. Он угрожающе закрутил кулаком у носа пожилого инспектора. Эрдман незамедлительно пошёл к ним, успел оттолкнуть занесённую для удара руку:
– Полно, господа! Постыдитесь.
Инспектор сник, испуганно всхлипнул и припал к груди спасителя. Залепетал жалко, маловразумительно, растирая слёзы по желчному лицу:
– Я, понимаете ли, больной человек. У меня брюховница. Мне нельзя жить без постоянного питания. От этого делается колотьё и вздымание чрева. У меня распорядок-с.
– Потерпите, уважаемый Митрофан Иванович, потерпите. Наверняка подмога к нам придёт. Надо держаться, – успокаивающе гладил по плечу рыдающего специалиста Олег Дмитриевич.
– А гузёная кишка у тебя часом не болит? – ядовито осведомился Дураков. – А то давай вправлю её пинком. – И он зло пнул в запертые двери, окованные железом.
В это время мимо казармы шёл Тихон Бекетов. Беспокоясь за Аграфёну, он решил сходить в женский барак за новостями. Услышав грохот, увидел, как пошатнулось подпирающее дверь бревно. Остановился, поправил скособоченную подпору. Ещё насобирал крупных булыжников и для надёжности завалил почти на треть вход в казарму. Постоял, подумал и направил свои стёртые коты обратно в мужской барак, где по случаю затишья кучно бездельничали мужики, коротая долгий вечер.
Сумерничали мирно, спокойно и даже как-то по-семейному. Каждый занимался, чем хотел и чем мог. Ни у кого не было ни гроша, поэтому никто спьяну не колготился и не дебоширил. Одни отсыпались на нарах. Другие ковырялись шилом, пытаясь посадить кожаную латку на рваный обуток. Третьи чинили драные арестантские халаты. Мастеровитые каторжники вырезали из корневищ запрещённые охраной трубки. За отсутствием табака заядлые курильщики набивали чашу чубука сухим чабрецом и пробовали его раскуривать. Травяной дым слоился в спёртом воздухе и даже немного перебивал привычную вонь немытых тел и прелого тряпья.
Шебутной Ванька Сиверцев изловчился и без денег картёжничать с захожим гостем Санькой Пугачёвым. Молоденький подлекарь[366] Афонька Манрышин пялил глаза на азартную игру взрослых и всем сердцем «болел» за охальника-семинариста. Мальчишка сразу же привязался к нему за бесшабашный, весёлый нрав. Бездельные барачники забавлялись тем, как Сиверцев «разводил» на игру в «Горку» поселенца, не сведущего в хитрых уловках картёжного надувалы. Сначала отставной семинарист «продул» те щегольские ичиги, что приобрёл «за так» у Пашки Жибинина. Затем отчаянно махнул рукой и поставил на кон новые штаны. Очень быстро гость остался при пиковом интересе.
– Скидавай портки, – равнодушно потребовал Ванька Сиверцев.
– Будь милосерд! Ради братолюбия, не взалкай исподнего моего, – возопил обжуленный Пугачёв.
Зрители, окружавшие игроков, давились смешками.
– Ничего не знаю. Игра была лобовая[367], – ухмыльнулся тот. – Отдавай манатки.
Барачники дружно поддержали ушлого карманника:
– Не возгудай, орясник.
– Надо было думать бестолковкой прежде, чем на заветное[368] играть.
– Смирись. Противу правил кобылой не правят.
Скверно ругаясь, Санька стянул портки и швырнул на нары Сиверцеву:
– На! Аспид подколодный! Дай хоть, лихоимец, какое-нибудь рубище срам прикрыть.
Но Ванька, потешая публику, напоказ потряс вишнёвым тряпьём своих, некогда щёгольских штанов и насмешливо развёл руками:
– Алярм-с, тралям-с! Уж не обессудь, Саня. На «нет» и суда нет.
– Гореть тебе в аду, греховодник, – под громкий хохот барачников проклял шулера Пугачёв и сердито уселся на нары. Он натягивал на голые колени подол сатиновой рубахи, представляя, как по темноте будет добираться домой босым и голозадым. Афонька Манрышин сидел рядом с огорчённым товарищем и молча ему сочувствовал. Сиверцев обвёл лукавым взглядом публику и решил продолжить бесплатное представление. Он хитро прищурился и обратился к подлекарю:
– Эй, малой! Может, тоже сыгранём?
– Не-а, – шарахнулся от него парнишка. – Щас-с! Штоб без портков остаться? Видали дурака…
– Не гоношись, оголец. Честному вору в подлость мелюзгу раздевать до кишок. Играть будем для близиру. На челбаны.
Шулер поощрительно похлопал его по щуплому плечу.
– Харэ менжеваться. Раскидывай «гадалки».
И тот сдался. Уж очень хотелось испробовать картёжный азарт. Разумеется, парнишке сразу невероятно «повезло». Сиверцев деланно огорчался и громко подзадоривал новичка:
– Ну, везуха! Ты, недорослик, в полном авантаже![369] Такого фарта я ещё не видал.
Польщённый подросток победно отсчитывал звонкие щелчки в корявый лоб шулера и радостно хохотал. И вскоре почти все обитатели барака перебрались к месту захватывающего зрелища.
Наконец, Сиверцев взмолился:
– Будя. Невтерпёж уже. Давай сыграем на интерес в «Белую берёзу».
– Это как? – насторожился парнишка.
– Ну, это значит на желание. Я в проигрыше – выполняю любое твоё хотенье. Ты – я вожу тебя на аркане. Лады?
«Фартовый» Манрышин и на этот раз выиграл. Желание его было по-детски глупым. Ликуя, он отбил двадцать хлёстких ударов деревянной ложкой по заду «неудачника». На следующую партию Сиверцев приготовил новую «замануху». Предложил на кон поставить «самих себя». Пацану это показалось безобидной выдумкой. Он легкомысленно согласился. «Заманка», как и положено, кончилась, и «везунчик» тут же проигрался вдрызг.
– Ну, всё, паря, теперя ты будешь прислужничать мне целый месяц, – нагло рассмеялся ему в лицо победитель.
Подлекарчонок замер. Каторжане смотрели на будущего невольника с сочувствием. Теперь «раб» должен будет выполнять все требования «господина». Безоговорочно. Без права на протест. А уж Сиверцев-то был способен на самые каверзные затеи. Но острожники не вмешивались. И отыграться сорванцу не было уже никаких шансов.
Хлопнула барачная дверь. С озабоченным видом вошёл Бекетов:
– Браты, надо нам у казармы дозорных поочерёдно выставить. Я там закать к порогу сделал, но догляд всё одно нужон. Вышибет бревно охрана, нам мало не покажется.
Здороваясь за руку с Пугачёвым, Тихон удивился:
– Ты что это, гостенёк, клопам на съеденье телешом сидишь? Вспотел, что ли? Чай, у нас тут не жарко.
Пугачёв конфузливо тряхнул пышным чубом и смущённо признался:
– Я это, Полтора Ивана, тово… не удержался от греха. Сатано искусил мя…
Бекетов метнул взгляд в сторону расстеленного на нарах лоскута ткани. Там россыпью валялись игральные карты. Сиверцев, вжав голову в плечи, суетливо собирал их. Тихон укоризненно покачал кудлатой головой:
– Однако я смекаю, кто энтот сатано. А, братка?
Ванька взъерепенился, возмущённо вскочил с нар и обиженно выпятил вперёд нижнюю губу:
– Это законный шанец! Орясник самовольно профукал свою лопоть.
– Законный, братуха? – голос Тихона загремел над сальными лохмами картёжника. Он схватил карту, показательно провел пальцем по шероховатостям проколов на «рубашке» картонного прямоугольника. Сунул её под нос шулера. Сиверцев потупился, а рассерженный Бекетов сверкнул гневным взглядом на притихших острожников:
– Одночассни тя! А вы куда смотрели? Аль неведомо вам, что играть на «заветное» по каторжанскому закону не дозволительно?
– Дык они не из нашенских. Ссыльнопоселяне, – попытался снова оправдаться Ванька.
– А сейчас един закон для всех. Мы должны быть, как пальцы в едином кулаке, – Бекетов крепко сжал загрубелые пальцы в мосластый кулак. – Нам розниться никак нельзя. Все за одно дело стоим.
– Остынь! Поняли мы тя, поняли, – неожиданно для карманника поддержали Бекетова каторжане. – Ванька, верни терпиле барахло. А то…
Сиверцев торопливо забормотал:
– Да я, братцы, так… Шутейно. Вас же хотел позабавить. На фиг сдались мне его пожитки?
Он с сожалением вернул портки и ичиги обрадованному семинаристу. Бекетов одобрительно кивнул и повернул разговор на старое:
– Ну, так как порешим с дозором? Охотники найдутся или черёд установим?
– Я первым пойду караулить, браток, – вызвался карманник. Уж очень ему хотелось и загладить свою вину, и избегнуть нового внушения от сердитого побратима.
– Хорошо. Иди, однако, – смягчился Бекетов, принимая его показное рвение за осознанное раскаяние в содеянном жульничестве.
Сиверцев незаметно ткнул острым локтем в бок Афоньку Манрышина, указал глазами на дверь. Затем, прихватив под мышку васильковую шубу с замызганным бобровым воротником и беспечно насвистывая, вышел из барака и стал поджидать своего должника. Подлекарчонок незаметно выскользнул следом. Один из барачников, кивая на дверь, поинтересовался у Тихона:
– Вы што? И впрямь братовья? Вроде обличьем не схожи и выходкой рознитесь?
– Братья, да не кровные, – смущённо пояснил Тихон.
– Однокупельники[370], штоль?
– Нет. Крестовые, – хмуро ответил Тихон. А чтобы больше не лезли к нему с расспросами, тоже вышел наружу: «Пойду попроведаю Аграфёну. Как она там?» И повернул к женскому бараку.
Сумерки подкрались незаметно. У казармы дозорщики нашли потайное место возле забора – подальше от крохотных оконец строения, откуда могли пальнуть солдаты, но держа под наблюдением запертую дверь. Ванька присел на кучку колотых дровишек, откинулся спиной к высокой поленнице и уже сонно пробормотал:
– Зырь, вшивка, во всеглазье на входняк казармы. Да не вздумай свинтить. Найду. Так в бубен дам – жбан отвалится.
Подлекарчонок зябко поёжился, размазывая по щекам обидные слёзы. Где-то на Железной горе глухо зарычал зверь. Из таёжной темноты зловеще ухнул филин. Дрожь пошла по телу парнишки. Он с ненавистью посмотрел в сторону сопящего мучителя, скорчил кислую мину, скрутил дулю и сунул ему под нос:
– Фиг тебе! Фиг тебе! Нашёл прислужника. Я Полтора Ивану пожалюсь на тебя. Он задаст тебе выволочку.
Осторожно, на цыпочках, отошёл в сторонку и задал стрекача в рабочий посёлок. Домой. К мамкиной горячей похлёбке и тёплому лоскутному одеялу. Не успел он добежать до дома, как вдоль казарменной стены к крошечному оконцу прокралась тёмная фигура в распахнутом полушубке и с узелком в руке. Подставила полешко, потянулась вверх и поскреблась ногтями по обтянутой брюшиной раме:
– Артемий Захары-ыч, лапу-ушка-а…
Караульный солдат, что был внутри на стрёме, замер, прислушался: «Кажись, бабий голос». Приоткрыл створку окна, просунул дуло винтовки:
– Кто там? Щас стрельну.
Каторжанка испуганно отскочила от стены:
– Ой! Опужали! Не стрели, не стрели, солдатик. Я к Артемию Захарычу.
– Погоди, баба. Щас я командиру доложусь. – Караульный подошёл к валявшемуся на постели Льву Дуракову, откозырял: – Ваш бродь, тут баба пришла. Управляющего спрашивает.
Лейтенант-артиллерист вскинулся с нагретого места и ретиво подскочил к полураскрытому оконцу:
– Доложись, баба. Кто такая будешь? Да подойди ближе, дур-р-ра, не бойся, стрелять не будем.
– Это я, Лизка. Артемию Захарычу похарчевать принесла, – захныкала ночная посетительница.
– Кажись, это Лизка Жирёха. Каторжанка, которую управляющий при себе в экономках держит, – шёпотом подсказал командиру подошедший горный инженер.
– Нет тут твоего Захарыча. Наверное, удрал с рудника, – гаркнул командир отделения.
Каторжанка с готовностью вытерла кулаком жалостливые слёзы и облегчённо вздохнула.
– Баба с простинкой в голове. Надо вызнать у неё, что на руднике происходит, – посоветовал ему Эрдман и приник к оконцу:
– Скажи-ка, милая, Артемий Захарыч давно ли пропал?
– Дык как наши заперли вас тута, так об нём я ничево и не ведаю. Думала, он с вами здеся укрывается.
– Значит, бунтовщики управляющего не поймали, – обрадовался Олег Дмитриевич и живо всем сообщил: – Подмога, господа, наверняка будет.
И снова спросил Лизку:
– А не могла бы ты отворить дверь?
Каторжанка ойкнула, округлила бесхитростные глаза, всплеснула мягкими ладошками и испуганно замотала головой:
– Чой удумали. Да рази я подыму такое бревнище? Там и опорок[371] – с места не сдвинешь.
Она боязливо оглянулась в сторону каторжанских бараков:
– И так, не дай боже, ежели прознают, што якшаюсь с вами, мне несдобровать. Полтора Ивана нравом суровлев.
– А он за главаря у вас, что ли?
– Беспалый-то? Ну да. Живёт среди каторжан положняком[372].
Жирёха пухлыми пальцами подоткнула под цветастый платок льняные кудряшки, туже стянула узел под округлым двойным подбородком:
– Я ужо пойду, от греха подальше.
Она развернулась и направилась к дому управляющего.
– Стой, стерво. Куды? Назад. Пристрелю. Кругом. Шагом а-арш! Ать-два левой! – рявкнул Дураков и потребовал: – Давай сюда харч.
Лизка неохотно вернулась, кое-как просунула в раскрытое оконце узелок с приготовленной снедью. Дураков выхватил из её рук свёрток, быстро развернул:
– Мало. На двадцать человек не хватит. Ещё жратвы неси.
Белокожее лицо экономки побледнело до прозрачной матовости. Яркие, похожие на сочные клюквины, соблазнительно пухлые губы задрожали и скривились. Каторжанка жалобно всхлипнула.
– Но! Но, баба! Хватит мне тут сырость разводить! – прикрикнул лейтенант-артиллерист. – Штоб завтра ночью нам провиант доставила.
Лизка Жирёха взмолилась:
– Пожалейте, господа хорошие. Ежели сожителка Полтора Ивана дознается, что я втай еду вам таскаю…
Каторжанка сначала от страха обмерла, а потом разревелась в голос:
– Эта ещё хужей заголовщика. Она перемётчицу живьём загрызёт.
Горный инженер начал ласково уговаривать всхлипывающую женщину:
– Милая, ты ведь Артемия Захарыча… – он деликатно замялся, не зная, как тактично намекнуть экономке на её положение сожительницы при управляющем завода, – уважаешь?
– Лапушка… – нечаянно сболтнула каторжанка. – Благодетель. Тока при ём свет и увидела.
– То-то же! Помогать нам будешь, так Артемий Захарыч похвалит. А откажешься, – в бархатном голосе Эрдмана завибрировали коварные нотки, – скажу управляющему, он тебя отправит обратно в барак.
– Будя пужать. – Лизка Жирёха в последний раз всхлипнула, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука. – Я согласная. Тока дайте зарок, што не выдадите меня.
– Вот те святой крест, – успокоил отступницу Эрдман и перекрестился, словно та могла это увидеть сквозь стену.
– Ты завтра в полночь снова пошебуршись тут у оконца, я тя и услышу, – заверил бабу караульный. – Да смотри, скрадом, задами к казарме пробирайся, а то не донесёшь нам харч.
– Я мизюренька. Меня не заметят, – игриво отозвалась сожительница управляющего. Приманчиво хихикнула и пошла к баракам, вихляя широкими бёдрами, чувствуя спиной загоревшийся похотью взгляд Льва Дуракова: «А у начальника-то губа не дур-р-ра». Но старослужащий караульный презрительно сплюнул на пол:
– Вишь ты, кукла сухоруковская, быстро скурвилась, задрыга.