Пока писарь бегал в кабак и на квартиру городничего, они привели кабинет в порядок и приготовились к застолью. Тёмно-серое сукно закрыли старыми экземплярами рапортов и распоряжений. Чернильный прибор городничий убрал в выдвижной ящик стола, а оттуда достал привозные рюмки из цветного стекла.

Вскоре запыхавшийся Балкин приволок корзину с двумя зелёными бутылками и щедрой закуской. Ушлый крючкотвор выложил на пожелтевшие бумажные листы серебряные столовые приборы, фарфоровые тарелки и белоснежные салфетки. Встал столбиком рядом, ожидая дальнейших указаний. Бенский сделал ему ручкой. Мол, поди пока. Тот поклонился начальнику и засеменил в свой угол. Сухоруков окинул взором предложенное угощенье и невольно позавидовал. Его Ефросинья Степановна была, конечно, рачительной хозяйкой, но кормила семью скромно, привычными блюдами русской кухни. В тарелках же градоначальника лежали изысканные деликатесы, под стать меню только титулованных сановников. На жареном картофеле нежились ломти румяного ростбифа. Рядом исходил луковым соком жирный кусок буженины. В глянцевом глиняном горшочке под россыпью зелёного горошка томились телячьи мозги. Солнечные полоски бельгийского сыра перемежались с ароматными трюфелями. «И когда же его тёща успела всё это приготовить?» – немало удивился управляющий, но спросить не посмел, потому что городничий уже поднял рюмку.

– Ну-с, Артемий Захарович, – напыщенно произнёс тост городничий, – сдвинем бокалы за наш нерушимый союз!

Они чокнулись, выпили и нетерпеливо накинулись на еду. Артемий быстро расправился с ростбифом и замедлил с выбором следующего мудрёного кушанья. Городничий ловко подцепил вилкой какой-то тёмный пористый гриб и хвастливо предложил его управляющему:

– Вот-с! Извольте-с вкусить. Заморский деликатес – трюфель. Весьма рекомендую-с.

Сухоруков изловчился поймать ложкой скользкий гриб и недоверчиво к нему принюхался. Запах был отвратным, похожим на вонь грязных, потных онучей. Но управляющий переборол тошноту и впихнул в рот диковину. Невидальщина по вкусу напоминала недоваренный картофель. Аппетит у Артемия испортился, и он отложил ложку в сторону.

Городничий это заметил и тоже отодвинул свою посудину с телячьими мозгами. Хлопнул себя по жирным ляжкам:

– Телячьи мозги – это превосходно. А теперь давайте помозгуем своими, господин управляющий. Как будем давать отпор разбойникам? А?

Он глубокомысленно задумался и промямлил:

– Полицейских служителей, не в пример другим городам, у меня раз, два и обчёлся.

Сухоруков даже не успел в ответ рот раскрыть, а голосок писаря уже робко прошелестел из угла кабинета:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. По неустроению в городе должной полиции и за неимением необходимого числа полицейских, на первый случай снаряжают из здешних жителей дённый и нощный караул.

Бенский в замешательстве уставился на всегда незаметного, но такого исполнительного подчинённого. Писарь тихо и подобострастно уточнил:

– К примеру, от каждых четырёх домов по человеку. Так делал его благородие Кузнецов.

Но городничий бесцеремонно прервал ненужные ему воспоминания о прежнем городничем Минусинска:

– А ежели горожане запротивятся да зачнут отказываться?

– Коли по очереди на кажные сутки, то эта мера жителей не шибко отяготит, – нудно гундел писарь. – Тем паче, следует обстоятельно всем внушить, что разбойники не помилуют ни старого ни малого.

– Верно. – Лоснящееся лицо градоправителя выразило удивление сметливости подчинённого. Он пальцем поманил смирного Балкина к своему столу. Налил лафитничек анизета и в знак благодарности подал писарю. Шелкопёр, особо не смущаясь, в один присест выпил дорогой напиток, поднял смиренный взгляд на застывшее в удивлении лицо городничего и уже смелее начал ему подсказывать:

– И ещё, ваш бродь, извольте распорядиться, чтобы караульщики собирались в день после захождения солнца в городское правление для записи их в книгу нарядов караула и дачи необходимых наставлений. Так делал…

– А ежели некоторые смутьяны тайно проберутся в город и здесь затеют смуту? – вновь перебил его Бенский, которому благоговейные поминания писаря о предшественнике были уже поперёк горла.

Лихо закрученные усики градоначальника тоскливо обвисли. Он уныло подпёр пухлую щеку кулаком и уставился на хитромудрого советчика, ожидая очередной подсказки.

– А вы обяжите домовладельцев, которые будут нести ночное дежурство, задерживать всех подозрительных с просроченными паспортами… – вмешался, наконец, и Сухоруков. – А у беглых их и вовсе не должно быть.

– И никто чтоб не осмеливался принимать к себе в дома людей, не имеющих указанных видов, или оставлять у себя на жительство. Тем паче, перевозить их в другие города и селения, – добавил Балкин, изрядно поднаторевший в написании различных документов, поэтому изъяснявшийся несколько витиевато. – И пущай все жители города о всяком приезжем к ним человеке объявляют в полицейскую управу.

– А при въезде в город, у будки на шлагбауме, надобно выставить безотлучный караул из трёх человек, – встрепенулся градоначальник, довольный тем, что, наконец-то, смог проявить и свою смекалку. – Пусть немедля мне лично дают знать о приезжающих и отъезжающих. Уж я покажу смутьянам кузькину мать!

Бенский незаметно покосился в сторону мужиковатого управленца и прикинул: «Нет, нельзя, никак нельзя допустить, чтобы губернатор прознал о закорючке с ирбинскими бунтовщиками». Он повернулся к управляющему и настойчиво изрёк:

– Надо тебе, Артемий Захарыч, возвернуть своих бунтовщиков назад.

Сухоруков опешил:

– Это как? Кто я теперь? Ножны без сабли? Воевода без воинства?

Криво усмехаясь, он вяло махнул ладонью.

– А вот об энтом надоть хорошенько покумекать, – серьёзно сказал писарь и придвинул к себе зелёную бутылку. Заметив в глазах Бенского недовольство, поспешил оправдаться: – Без подкрепления что-то худо соображается…

Вплеснул в бездонный провал бородатого рта солидную порцию вина. Сладко причмокнул от удовольствия. Вытер зашорканным рукавом мокрые губы. Лукаво прищурился на рассолодевшего Артемия Сухорукова:

– А много ль идёт на Минусинск шибеников?

– Полагаю, не менее двухсот, – осторожно предположил управляющий.

Писарь иронически скривил морщинистое личико:

– Сроду не бывало на моём веку, чтобы беглые каторжники скопом более десятка собирались. У вас сколь ссыльных враз ноги делают? – напирал советчик на смурного управленца.

– Ну, два, три. Однажды даже пять человек враз убежало. Но это уж редко, – вынужденно согласился Артемий.

– Ну, вот видите, – окончательно развеселился писарь, – в крайнем случае шайка из двадцати висельников сюда припрётся. А чем, скажите на милость, они будут обвооружённые?

Городничий и управляющий заводом переглянулись. Бенский пожал плечами, а Сухоруков сдержанно ответил:

– Ножи, дубьё. Топоры казённые тож вполне могут прихватить.

Хитроумец пренебрежительно ухмыльнулся:

– О! А я об чём толкую? Да ежели на десяток варнаков хуть одна пукалка найдётся, то это будет уже что-то.

И деловито пояснил:

– Не больно-то наши сибирские мужики теперь ротозейничают. Чай, учёные стали. Прячут свои дудорки от каторжанских загребущих лап в места потаённые.

Он угодливо пригнулся к уху Бенского и шёпотом посоветовал:

– Дали бы, ваш благородь, Артемию Захарычу десятка два гарнизонных солдатиков. Пущай поможут сопроводить бегунцов до самой Ирбы.

– Десяток дам, не боле, – заупрямился городничий. – Самим охрана нужна.

– Ваш благородь, – шепотком предостерёг от вероятной оплошности своего начальника сметливый Балкин, – не забудьте также присугубить распоряженьице, дабы старшины Минусинского округа тож имели в селениях десятичный караул. Причём строжайше предупредите, чтобы употребляли все меры к поимке беглых.

– Хорошо, – согласился городничий.

– Лады, – тоже вынужден был согласиться управляющий.

Городничий заметил, что проныра Балкин взял вилку и нацелился острым взглядом на тарелку с сочной бужениной. Чиновник решительно пресёк поползновения распоясовшегося подчинённого. Его голос посуровел:

– Хватит жрать, Балкин. Пиши давай.

Писарь вздрогнул и выронил вилку из паучьей лапки. Шустро отскочил от стола. Съёжился и торопливо зашаркал к своему столику. Городничий тоже встал и, чеканя шаг по дощатому полу, начал диктовать:

«Минусинская полицейская управа имеет честь приказать Курагинскому волостному голове Худоногову Петру Яковлевичу незамедлительно выставить заставы из подведомственной им команды. Обязать окружных старшин собрать по двенадцать верховых человек для облавы и поимки бунтовщиков».

– Эти так пужанут сволоту, что те, как ушканы, стреканут по степи, кто куда, – из-за конторки улыбчиво обнадёжил управляющего Балкин.

– То-то и оно, что стреканут. А я лови их потом, – покачал головой Артемий. – И так много бегунцов прячется по улусам у кыргызских «пристанодержателей»[363]. Выковыривай их потом оттуда.

Управляющий расстроенно проводил бесцветными глазами круглобокую фигуру Бенского:

– Баям прямая выгода укрывать беглых. Как же – бесплатные работники.

Городничий в затруднении резко остановился и вновь уставился на дошлого подчинённого, ожидая толковой подсказки.

– А вы, ваш бродь, извольте написать распоряженьице, штоб неруси не смели помогать беглым, – подобострастно прошелестел из-за конторки Балкин и незаметно для городничего крутанул паучьими пальцами пробку чернильницы. Пробка мстительно показала Бенскому куриный зад. Не дожидаясь дальнейшего окрика начальника, писарь с напускным усердием заскрипел пером:

«Степной думе в улусах усилить полицейский надзор над неблагонамеренными лицами, на коих имелось подозрение в укрывательстве беглых. За дурное поведение оных ссылать в Туруханский край».

Городничий одобрительно кивнул, довольный тем, что теперь-то управляющий не сможет доказать губернатору, что городничий не оказал должного содействия в подавлении бунта. Все превентивные меры, так сказать, приняты своевременно.

На том и порешили. Городничий стоял у окна и буровил взглядом удаляющуюся широкую спину Сухорукова. Ему казалось, что ирбинский управляющий даже сзади чем-то походил на раздражённого матёрого медведя. Вся его крепкая грузная фигура выражала скрытую угрозу. И не кому-нибудь, а ему – государственному служащему. Титулярному советнику. Зятю покойного морского комиссара Еропки. А Дормидонт Еропка – это тебе не какой-то там безродный человечишка, а подлинный, именитый, потомственный дворянин из знаменитого рода Еропкиных. «Ишь, какой недовольный пошёл. Этот сибирский медведь и впрямь может буром попереть с жалобой к самому губернатору», – вздохнул городничий и невольно погрузился в давние воспоминания.

Енисейского губернатора Бенский видел лишь один раз при назначении на пост городничего, но он сразу же ему не понравился. В золотопогонном мальтийском мундире белого сукна, мраморным исполином возвышался он над пузатеньким, коротконогим Бенским и, казалось, насквозь пронизывал острым взглядом кандидата в минусинские городничие. Массивный орден Белого орла, увенчанный двойной короной, отягощал мощную шею губернского правителя и уничижал золотым блеском не отмеченного особыми заслугами перед Отечеством столичного соискателя «хлебного» местечка. Ему резанула глаза пламенеющая эмаль со светящимся крестом на наградной звезде с левой стороны мундира. А верноподданический девиз, окаймляющий символ мученического подвижничества, больно стрельнул в чиновничье сердце: «За веру, царя и закон». Особенно придавило слово «закон». Ну не собирался новоявленный градоуправ и в самом деле подвергать себя мученическому служению в захолустном городишке и рьяно следовать букве Закона. Особливо, если он, Его Величество Закон, вступал в противоречие с неистребимым желанием пополнить собственный карман. Он с неудовольствием припомнил, как тогда ёжился под внимательным, острым взглядом Енисейского губернатора и думал: «Ах, какая видимость неприступная! Ну да посмотрим ещё. Не Бог свят, поди».

Вот и сейчас он представил на миг, как Степанов нахмурит узкие брови, как гримаса недовольства исказит по-европейски гладко бритое лицо, как режущим блеском сверкнут круглые глаза… И сразу же заметался в тревожных мыслях: «Александр Петрович – фигура непонятная на своём посту. Одни говорят – ревностный, усердный администратор. Любитель изящной словесности. Прогрессист. Другие многозначно намекают – тёмная лошадка. А ведь хапнул же, по слухам, из губернской казны аж тыщу с лишком. Якобы на платёж податей за городскую бедноту».

Бенский хмыкнул, памятуя о собственных незаконных прибытках от пахотных и пастбищных общегородских земель. Мысленно лукаво погрозил пальцем невидимому губернатору-казнокраду: «Нет, шалишь! Нашего брата-чиновника на мякине не проведёшь. Никто не поверит, что не в свой карман капиталец умыкнул. Каждая курочка под себя гребёт».

Недоверчивый городничий глядел в окно на удаляющийся силуэт и с подозрением, в полном смятении продолжал размышлять о незавидной доле государственного служащего.

Прозорливец Балкин, словно подслушав его тайные опасения и желая потрафить новому городничему, угодливо намекнул:

– Не худо б, ваш благородие, упредить наговорщика.

– Как? – не удивился начальник.

– Ежели желаете, я задним числом сотворю такой документик, из коего следует, не ваша на то вина, что управляющий заводом по невыполнению вашего строгого распоряжения выпустил каторжан с рудника.

– Пиши, – снисходительно обронил градоначальник и уже с благодарностью посмотрел на скрючившегося на стуле многоопытного в управленческих делах писаря Балкина.

Щуплый писарь, склонив набок головёнку с прилизанными волосами, усердно заскрипел пером: «…к устранению побегов и к охране города заводской конторе предписывается, дабы имела ближайшее наблюдение и строгий надзор, не допуская отнюдь к побегу двухсот рабочих…» Поставил число месячной давности и, подобострастно согнувшись, подал липовый документ на подпись довольному начальнику. Бенский с ласковой улыбкой отпустил домой писаришку и самолично сел за другой документ – донос Енисейскому губернатору на неблагонадёжного «союзника» Артемия Сухорукова. До этого он додумался уже сам.

По возвращении на квартиру Артемий раздражённо отмахнулся от расспросов обеспокоенной жены. Он чувствовал себя разбитым, изнемогшим в малоуспешных переговорах с городничим. Насупившись, прогромыхал сапогами мимо домочадцев в супружескую спальню и, несмотря на яркий дневной свет за окном, рухнул в постель. После нервного срыва, изрядного возлияния и жирной пищи сон навалился сразу же. Тяжёлый, как чугунная плита. Беспросветный, как мрак обрушенной штольни. Но сквозь морок мрачного забытья вдруг пробился призывно ласковый всхлип Лизки Жирёхи:

– Артемий Захары-ч, ла-пушка-а…