В полночь в Минусинске к одноэтажному дому на улице Береговой подкатил лёгкий возок. На облучке восседал дюжий мужик в старом суконном шабуре. А в экипаже сутулился грузный широкоплечий седок в утеплённой чёрной поддёвке[359] с каракулевым воротником.

Тяжеловато пыхтя, он вылез из крытой повозки, потоптался, разминая затёкшие ноги. Придирчиво оглядел здание. Дом понравился. Хотя и не новый, но видно, что крепкий. Из толстых брёвен. На каменном фундаменте. Цоколь облицован серым подборным плитняком. Ставни голубые. Всё соответствует описанию, которое дала жена. Коренастый ездок требовательно постучал в тёмное окно. На широком подворье цепной пёс сразу же залился хриплым лаем. Ефросинья Степановна зажгла свечу, наскоро накинула на голые плечи голубую ковровую шаль. Прильнула курносым носом к слюдяному окну, пытаясь разглядеть неурочных посетителей:

– Кто там?

– Это я, Ефросинья. Встречай давай.

Разглядела сквозь мутную слюду размытые черты мужниного лица, радостно ойкнула:

– Ой, оюшки! Артемий Захарович пожаловали…

Огонёк сальной свечи торопливо замелькал в тёмных окнах. Хозяйка дома растолкала прислугу:

– Будет тебе дрыхнуть, тетёха. Укороти цепь Дозору, а то ведь не знает псина хозяина. Покусает дорогого гостенёчка.

Схватила со стула и сунула в руки заспанной работнице её одежду, вытолкала взашей. Полусонная прислуга вынула плаху засова из сенных скоб. Прицепила железное звено на вбитый в бок крыльца длинный гвоздь. Загнала в будку брехливого пса и сложилась вдвое перед хозяином.

Ефросинья Степановна спешно накинула платье. Затеплила керосиновую лампу, сцепила руки на груди и в нетерпеливом ожидании замерла у порога передней комнаты.

Громыхнула дверь, и в дверном проёме возник драгоценный супруг. Хозяйка радостно всхлипнула и припала к мужниной груди.

– Родимы-ый! Наконец-то… Заждалась.

– Ну, будет, мать, будет, – грубовато погладил супругу холодной ладонью по русым волосам Артемий, вдыхая знакомый пряно-мятный дух законной «половины». Поневоле сравнил его с лёгким душком барачной затхлости, который неистребимо шёл от Лизки Жирёхи. Встретил преданный взгляд жены и отвёл бесцветные глаза в сторону.

Прислуга растопила самовар. Потом притащила в столовую на блюде различные заедки и постряпушки. Верзилу Коляна Кирякова отвели кормить на кухню, а затем устроили на покой в сенной каморке. Разомлев от тепла натопленной избы, Артемий, не торопясь, хлебал горячий чай, уминал стряпню с брусникой и рассеянно слушал ласковую воркотню супруги.

– Недаром в обед девка-кухарка сронила со стола и вилки, и ножи. Разбранила я нескладёху косорукую. А выходит зря. Запамятовала, недогада, что верная примета – к нежданым гостям.

Ефросинья Степановна обласкала любящим взглядом морщинистый лоб мужа, короткопалые руки с огрызком шаньги и заботливо подложила на тарелку ещё кусок. Подпёрла мягким кулачком румяную щёку, внимательно посмотрела в озабоченное лицо мужа и робко спросила:

– По делам, али оказия подвернулась погостить у нас?

– По делам, мать. Скучать недосуг мне, – не вдаваясь в подробности, сухо ответил Артемий. Он неотступно думал о предстоящем визите к городничему.

– Надолго ль?

Артемий, нервно катая по столешнице хлебный мякиш, нахмурился:

– Как с делами управлюсь, сразу назад. Некогда мне тут рассусоливать. Завод надолго без пригляду не оставишь.

Ефросинья Степановна пригорюнилась, жалобно всхлипнула. Отёрла концом шали слезу с румяной щеки:

– Уж который месяц живу соломенной вдовой. Сколь ещё врозь будем?

– Как бог даст. Терпи, мать.

Артемий засопел и перевёл разговор на другое:

– Все ли деньги довозит нарочный? Нет ли в чём нужды?

Она расцвела улыбкой, всплеснула округлыми ручками:

– Всё, слава богу, хорошо, родимый. Нарочный – мужик честной. Всё до копеечки передаёт. Расходов, конечно, с переездом на новое жильё много было. Но управилась с Божьей помощью.

Горделиво отчиталась перед хозяином:

– Недавно вот нанимала работников. Надобно было установить два котла для нагрева воды в подвальную прачечную. А тут на днях дрова закупила. Чай, пять комнат, и в каждой по изразцовой печи. Зимой дров много понадобится.

Ефросинья Степановна не удержалась и жалобно укорила мужа:

– Кручусь, как умею, без хозяйского-то наставления.

Повисла неловкая пауза. Сухоруков досадливо закряхтел, хрипло кашлянул и вернул разговор в семейное русло:

– Как дети?

– Робятам нашла в учителя грамотея из городских ссыльных. Учатся сыночки, а Тоньша по хозяйству помогает управляться.

Она вновь всхлипнула:

– Всё тоскует голубица по женишку, по Андрюшеньке. Как он хоть там?

Голос Артемия сразу посуровел:

– Ничего хорошего. Всё так же. Трясётся, ни «тятя», ни «мама» вымолвить толком не может. В госпитале был, когда я с Ирбы уезжал.

Сердито повысил голос:

– Не жених он ей боле. Скажи девке, отец своей воли не менял! Пусть навсегда зарубит это на сопливом носу!

С досадой хлопнул ладонью по столу, утверждая себя в правах главы семейства:

– И сама не поощряй девью блажь!

Детей проведывать не стал, чтоб ненароком не разбудить. В супружеской спальне завалился в привычную постель. Блаженно растянулся. Деревянная кровать с вырезными спинками и медными амурчиками на витых набалдашниках тяжело заскрипела под грузным телом. Он долго и усердно мял податливое, мягкое, как опара, тело жены, потом с досадой отодвинулся: «Тьфу ты! Преснятина». Артемий вдруг осознал позорный для себя факт: его мощное тело желает не стыдливых прикосновений законной половины, а жаждет изощрённо ищущих пальцев Лизки Жирёхи. Любовный яд распутной каторжанки, жгучий, как крапива, сладостный, как дикий пчелиный мёд, глубоко проник в грешную плоть и отравил скромные радости супружеского ложа. Сухоруков, не сдержавшись, сладостно причмокнул губами. Судорожно вздохнул, резко отвернулся от жены к стене. Засунул мясистый кулак под щёку и долго лежал с открытыми глазами в темноте. Тяжёлые мысли не давали покоя. Грохотали в бессонной голове, как кувалды работниц на заводской плотине. «Как-то обернётся неприятный разговор с городничим? Чёрт оручий! Взял моду, наезжий чинодрал, всех подряд по рожам хвостать. А ну, как и ко мне ручку приложит?» Он яростно заскрипел зубами, представив эту картину. «Невмочь стерпеть, а придётся. Гордыню засунь, Артемий Захарыч, себе в одно место. Да поглубже…» Сухоруков крепко зажмурился, но сон всё равно не шёл. Думки продолжали дробиться и рассыпаться осколками, как руда на толстой железной плите: «Коли бунт не остановить, заводчик сожрёт с потрохами. С должности с позором сгонит. С таким «волчьим билетом» нигде хорошей службы не найти».

Артемий беспокойно заворочался в постели. Случайно толкнул локтем в бок спящую жену. Ещё дальше отодвинулся от горячего тела и мысленно взмолился: «Помилуй мя, Господи! На тебя уповаю! Обуревающия мя помыслы укроти тишиною Твоею. Посрами, Господи, борющаго мя врага в день брани бесовския. Удержи длань городничего! Иначе не видать мне подмоги, как своих ушей».

Заснул лишь под утро. В сон, как в трясину, провалился.

Припозднившись из-за бессонницы, озабоченный Артемий Сухоруков размашистым шагом следовал по широкой Присутственной улице Минусинска. Направлялся он к утоптанной площади, на которой стояло приземистое деревянное здание городской управы. У входа в казённое учреждение он замешкался и обернулся к Спасскому собору. Прерывисто вздохнул и с упованием перекрестился на серебристые купола храма. Но не знал управленец, что уже с раннего утра обстоятельства сложились не в его пользу. Едва только над высокими крышами жилых домишек горожан загорелась утренняя заря, Ефросиньина девка-стряпуха успела обежать дворы таких же стрекотух-сплетниц. На сорочьем хвосте принесла свежую новость, которая так и вертелась на её болтливом языке:

– Подруженьки! Ужасти, што деется!

– Што такое? Што стряслось?

– Вчерась возчик приехал с Малой Ирбы. Сказывал, в Минусинск гужом валят[360] каторжане-восстанщики. Варначьё хочет на город напасть.

Стряпуха округлила глуповатые глаза, ухватилась ладонями за тугие щёки, затряслась и громко взвыла:

– Все с ножами-то во-о-острыми. С ру-ужжами. Ой! Ой! Бяда-а! Люди добрые, и сами бягите и добро своё спасайте!

Недаром сказано: слово – не птица, из зубов выпустишь, так рукой не поймаешь. Трескучей сорокой сарафанная молва облетела и всполошила мирные дворы горожан, лавки торговцев, мастерские ремесленников. Вместе с писарем Балкиным впорхнула в кабинет градоправителя. Как только управляющий Ирбинского завода перешагнул порог управы, так на его коротко стриженную голову обрушился гнев чиновника. «Громовержец» Бенский метал высверки круглых стёкол пенсне в сторону управленца, лупил пухлым кулачишком по письменному столу, брызгал слюной и визжал, как недорезанный боров:

– Ты никуда не годен, как управляющий завода! Мало того, что ваш завод по уши погряз в долгах, так ты смел допустить беспорядки на руднике! Я прикажу Патюкову по приезде из Казани уволить тебя без выходного пособия.

Сухоруков стоял перед бушующим начальством, как вкопанный в землю кыргызский каменный истукан. Он вытянул волосатые руки по швам плисовых штанов, втянул голову в квадратные плечи и до скрипа стиснул багровеющие челюсти. Управленец решил пропустить мимо ушей несправедливые обвинения городничего. Ради дела, по которому прискакал в Минусинск, хранить такое же каменное молчание, какое хранят безмолвные хонгорские идолы в степи. Стоически ждал, когда утихнет брань негодующего градоправителя:

– Я не верю своим ушам! Это ж курам на смех! Иметь взвод гарнизонных солдат и не удержать смутьянов в остроге!

Сухоруков не выдержал, расцепил челюсти уже побуревшего одутловатого лица:

– Своими силами нельзя было ничего поделать. Солдат большая убыль.

Их осталось всего-то одно отделение.

Он поднял резкие морщины широкого лба к жёстким коротким волосам:

– Да и те давно сошлись с недовольными рабочими. Друг друга уже по имени-отчеству величают. К подавлению бунта стали совершенно не пригодны.

Чиновник презрительно скривил губы, вздёрнул вверх сытенький подбородок с аккуратно подстриженной бородкой, ожёг уничижительным взглядом Артемия:

– С чем я вас и поздравляю, сударь.

Сердце Артемия оглушительно забухало огромным молотом, а потом вдруг болезненно замерло. Как будто внутри широченной грудной клетки невидимый работяга-кузнец взбунтовался – отбросил кувалду в сторону и с шипением выпустил весь воздух из кузнечного меха. Дыхание в пересохшей глотке спёрло. Затылок заломило от заклокотавшей злобы. Задыхаясь, Сухоруков тяжело шагнул навстречу Бенскому, цедя сквозь зубы:

– А от вас только несколько новобранцев-рекрутов вместе с Дураковым поступило. Дураков ваш и есть полный дурак… Столько дров поналомал, а оборонить от шибеников[361] не смог.

– Но… но! Ты, хам, дичь и дурь свою попридержи, – отступая, пискляво вскрикнул городничий. – Я чином тебя выше… Изволь уважать, скот!

Бешенство с головой накрыло ирбинского управленца. Ослепший и оглохший от ярости, он рывком перемахнул короткое расстояние до письменного стола Бенского. На ощупь сгрёб беспардонного чиновника за грудки так, что у того ткань зёлёного мундира затрещала под мышками. Оторвал от пола. Писарь Балкин в изумлении выпучил чёрные бусины глазёнок, немо разинул бородатый рот. Всегда угодливый крючкотвор, на этот раз остолбенел в углу с папкой бумаг в руках. Артемий же взъярённым шатуном рычал в побледневшую обрюзглую физиономию городничего:

– Где обещанное пополнение гарнизонных солдат? Где сулёные сорок казаков городового полка, а?

В беспамятстве он тряс и мотал чинушу из стороны в сторону. Тряс так, что у титулярного советника зачакали зубы во рту. Великолепные лоснящиеся ботфорты лаковой кожи жалко болтались в воздухе, звеня серебряными шпорами, а широкие раструбы хлопали по жирным ляжкам «его благородия».

– У-у-у, морда казённая! Так твою перетак-растак! Я те покажу сейчас «хама» и «скота». Эт тебе не тамошняя Рассея, где всякого можно оскорблять и хлестать по мордасам. Сибиряки покруче замесом будут, – хрипел Артемий. С каким-то злобным внутренним наслаждением управляющий заводом замахнулся кулаком, чтобы вдарить по самодовольно-сытому рыльцу чинодрала:

– Прибью гниду!

Но тут сквозь неистовое безумие в сознание Сухорукова пробился тонкий, почти бабий визг. Артемий опомнился. Туман перед налитыми кровью глазами начал медленно расползаться. Взгляд Сухорукова резануло золотое шитьё на фоне красного стоячего воротника градоначальника. Взор соскользнул вниз – по ряду позолоченных пуговиц на форменном сюртуке. Затем медленно вскарабкался вверх – по сытому пузцу к опушке коротко стриженной бородки. Управленец сначала разглядел трясущиеся губы, потом щегольские усики и округлившиеся в ужасе глаза титулярного советника. В них стояли слёзы! Крупные, как ядрёные горошины. Сухоруков начал медленно разжимать онемевшие пальцы, выпуская из сжатого кулака мятую ткань зелёного мундира. Слух прорезался, будто из ушей кто-то вынул ватные комки. Дзынь! Услышал он хруст разбитых стёклышек под своим каблуком. Артемий опустил глаза и увидел раздавленное им позолоченное пенсне городничего. Смутным взглядом он обвёл кабинет управы, отмечая себе те разрушения, которые невольно произвёл. Массивный письменный стол градоначальника был свёрнут на бок и притиснут к стене. Чернильный прибор валялся на полу. Кресло с мягким малиновым сиденьем опрокинуто.

Писарь Балкин тоже очнулся. Он шустро подскочил к управляющему. Спихнул в сторону тяжёлый сапог Артемия. Поднял искривлённые золочёные ободки. Услужливо сунул их в пухлую безвольную ладонь должностного лица.

Сухоруков досадливо подумал: «Господи! Да что ж такое было-то? Почто ж ты допустил лукавому затмить мою дурную голову?» Взгляд управленца потух, одутловатое лицо посерело. Артемий вновь поднял глаза на слезливое лицо городничего и мысленно безнадёжно махнул рукой: «Эх! Напортачил так напортачил! Уеду теперь несолоно хлебавши».

Артемий съёжился, виновато втянул голову в квадрат мощных плечей, сконфуженно забормотал:

– Ваше благородие… Пётр Алексеевич… Уж простите ради бога… Бес попутал. Я ж это… – и замолчал, не зная, как дальше оправдываться.

Городничий исподлобья глянул на потрясённое лицо управленца, в свою очередь опасливо подумал: «Как бы Сухоруков не послал депешу с жалобой самому енисейскому губернатору Степанову. Испортит, дубина стоеросовая, мне всю служебную будущность. Тогда плакали и мои преизрядные подъёмные, и полуторное казённое содержание, и бесплатная служебная квартира. А о производстве в прокуроры уже и не мечтай, чинодобытчик».

Взял себя в руки и прочеканил маршевым шагом по кабинету перед понурым Сухоруковым и замершим в угодливом ожидании писарем. В раздумье остановился перед управляющим: «Ежели нагрянут разбойники в город, то не удрать с семейством и не спрятаться. Не дозволяется это градоначальнику даже при самых отчаянных, чрезвычайных случаях. При таком раскладе за драп со служебного поста Степанов непременно отрешит от выгодной должности. Губернатор тоже, поди-ка, своим местом дорожит. Положение – хуже не придумаешь. Как-то надо выкручиваться».

Он внимательно посмотрел в посеревшее лицо Сухорукова: «Надо подмаслить дуботряса, чтоб не наябедничал».

К изумлению управляющего Бенский вдруг трясущейся рукой панибратски похлопал Артемия по плечу:

– Вы меня тож простите, Артемий Захарыч. Я тоже хорош. Наорал на вас сгоряча. Виноват. Как-то вылетело из головы про казаков-то. Уж не обессудьте. Запамятовал. Закрутился. Дел казённых невпроворот. То да сё! А тут как гром с ясного неба!

Он суетливо придвинул управляющему другой стул, заискивающе, дробненько захихикал:

– Эк, как вы меня! Уважаю, уважаю-с… Не то что некоторые… Пресмыкаются, понимаешь. Привык-с. Да вы садитесь, садитесь, голубчик. Посидим рядком, потолкуем ладком.

Городничий потёр ладони, подмигнул и расплылся в благожелательной улыбке:

– А не хряпнуть ли нам, многоуважаемый Артемий Захарович, для начала винца?

Он повернулся к Балкину, повелительно приподнял подбритые брови:

– Сбегай в питейное заведение, любезный. Пусть кабатчик пришлёт вина. Да смотри мне, выбери лучшего анизета[362]. А запротивится, скажи, что он за прошедший месяц «десятину» не выплатил. Да пускай поторопится, иначе я вновь запечатаю сургучной блямбой его кабак. И закуску прихвати. Сбегай ко мне на квартиру. Спроси Евдокию Кондратьевну. Скажи – для дела.

Доверительно-задушевным тоном пояснил сумрачному управляющему:

– Сам-то я шестой год, как вдовый. Жена в родах померла. Вот тёщу, которая сыночка моего, Алёшеньку, пестует, сюда из Санкт-Петербурга выписал. Служить не един год, а без семьи куковать скучно.

Бенский потёр пухлые ладошки и фамильярно подмигнул Сухорукову:

– Так пущай уж тёщенька расстарается для любимого зятька.

Сухоруков едва верил своим глазам. Столичный лоск, как церковный воск, растопился на елейном лике городничего. Его, который обругал высшее начальство, по-свойски похлопывает по плечу самый добродушнейший из градоправителей Енисейской губернии.

«Видать, своя шкура дороже сего инцидента, – вывел Артемий. – А водочка-то сейчас будет весьма кстати».