В подтаёжной степи, где берёзовый колок приютил уставших ходоков, бесшумно двигалась волчья семья, отбрасывая длинные тёмные тени на белый, искристый в лунном свете снег. Чёрный матёрый вожак, свирепая серая волчица и трое неугомонных переярков[356] рыскали в поисках добычи.

Неделю назад они в этих местах наткнулись на придорожную падаль – труп худющей лошадёнки, которая, видимо, не вынесла двойного тягла заводских работ да пахотного ярма и однажды безропотно, прямо на дороге, «откинула копыта». Голодные волчьи пасти мигом разорвали полуистлевшую шкуру, мгновенно сгрызли жалкое мясо и даже кости сдохшей клячи. Тогда охота явно удалась без особых усилий. Но такая удача была редкостью. И вот уже который день голодная волчья стая вновь рассекала таёжные и степные просторы в поисках поживы.

Внезапно вожак остановился, навострил уши и поднял угловатую башку. Он первым уловил слабый запах дыма и еды. А стойкий кумар[357] прелой обуви и мокрых онуч окончательно убедил, что там люди, много людей, и заставил стаю затаиться в темноте. Но вот доносившийся издали приглушённый говор постепенно стих и сменился густым храпом отошедших ко сну людей.

И тогда вожак решился: хоть одного из них, но добудет для семьи. Двигаясь против ветра и скрадывая каждое движение, он медленно приблизился к костру. Пригляделся. Принюхался. Ни запаха пороха, ни вони оружейной смазки не обнаружил. Огромная, абсолютно безоружная спящая человеческая стая! Бери любого! Вдруг впереди себя он увидел спину человека, согнувшегося над тлеющими углями. «Вот она, добыча!» Зверь прижал уши к мосластой башке, беззвучно оскалил зубы и стал подбираться ближе. Напряг стальные мускулы, готовясь к убийственному броску, но… Человек вдруг резко разогнулся, швырнув в кострище огромный сук. Огонь яро полыхнул. Сноп багрово-золотистых искр взметнулся к небу. Вожак отпрянул в темень. Неведомо было зверю, что один из мужиков, мучимый бессонницей, означился быть костровым, чтобы следить и поддерживать нодью до утра. Не только для тепла. Человек знал, что в глухом таёжном краю ночью не просто опасно, а смертельно опасно. Ибо жила тайга по своим законам – по праву сильного. Потому, заметив в черноте кустов блеск волчьих глаз, он, не раздумывая, схватил ещё один сук и с силой швырнул его в тлеющие угли. Новый сноп искр и огня окончательно убедил осторожного вожака передумать охотиться на человека. Он бесшумно вернулся к своему семейству и стелющимся бегом увёл их прочь от людского становища. Против огня он был бессилен.

Раннее утро застало волчью семью возле отрогов Саянских гор, у широкого галечного бережка в пойме таёжной реки. Вожак помнил это место. Сюда приходили лоси – летом на водопой, осенью – на брачные игры во время гона. Но сейчас – поздняя осень. Ристалище, где проходили схватки соперников, уже под снежным покровом. Точки́[358], своеобразные метки, издали учуять трудно, но можно. И вожак учуял. Значит, место то самое, и возможна встреча с сохатым. Хорошо бы с таким, которого одолеть не составит труда.

Громкий треск сучьев разорвал утреннюю тишину. Вожак и его семья невольно вжались брюхом в снег. На редколесье выбиралось гигантское животное. Его огромная горбоносая морда, длинные хлопающие уши, полутораметровые в размахе рога наводили дикий ужас на серых хищников. Чёрный волк сразу понял, что не одолеет это чудовище. Но, приглядевшись, заметил тяжёлое дыхание сохатого, слабость во всём теле, измождённом битвой с соперником и брачными играми с избранницей. Лось устало привалился боком к раскидистой сосне и начал упорно тереться лбом о шершавую кору. Вскоре его усилия увенчались успехом. Один из мощных рогов отвалился и упал в рыхлый снег. Лось со вздохом облегчения поднял горбоносую башку и замотал мордой, надеясь, что и второй рог тоже отпадёт. Теперь ветвистая «корона» была ему ни к чему. Грузное царственное украшение только утяжеляло голову и цеплялось за ветки. Но тщетно. Второй рог сидел крепко, а сил становилось меньше. В упрямой попытке избавиться от него, лось не услышал, как волчья семья незаметно окружила его. Переярки резво выскочили из зарослей шиповника и вцепились молодыми, сильными клыками в дрожащие ноги животного.

Чёрный волк терпеливо наблюдал в засаде, как молодёжь, уворачиваясь от гибельных ударов однорогого, всё ближе теснила зверя к нему. Наконец, вожак в мощном прыжке метнулся на лося. Намертво вцепился жертве в горло. Волчица кинулась следом и начала терзать стегно сохатого, стараясь прижать его круп к земле. Переярки уже рвали бока ослабевшего зверя, когда сохатый зашатался и рухнул в окровавленный снег. Вожак, не выпуская из пасти горло полузадушенной добычи, дал молодняку ещё время поизголяться над стонущим лосем, поощряя их охотничий азарт. Когда же он убедился, что сохатый уже не поднимется, грозным рыком отогнал их от добычи. Незыблемый закон стаи! Вожак первым должен насытить утробу, чтобы оставаться сильным и здоровым. От этого зависит благополучие всей своры.

Но не успел чёрный волк разорвать клыками лосиную брюшину, как рядом затрещал густой валежник под грузной поступью другого зверя. На запах свежей крови из кустов вышел огромный, но дряхлый и старый медведь, ещё не впавший в зимнюю спячку. Хмурая морда глядела на волчье пиршество левым бельмастым глазом. Правый тоже подслеповато щурился. Подойдя к волчьему трофею, «хозяин тайги» властно придавил его лапой и грозно зарычал на вожака. Тот неохотно отошёл в сторону, а молодёжь возмущённо закружила вокруг чавкающего захватчика и гневно ляскала зубами. Вдруг волчица, полная злобной решительности, вздыбила шерсть на загривке, оскалилась и, дрожа от ярости, вцепилась медведю в косматую ляжку. Таёжный владыка недовольно зарычал, развернулся и сильно ударил когтистой лапой по дерзкой волчице. Её тело моментально взлетело вверх, перевернулось в воздухе и с силой ударилось о камни. Предсмертная судорога прокатилась по вытянутому на снегу туловищу.

И вожак взбунтовался. Ощетинившись, он кинулся на убийцу своей подруги. Звери встали на дыбы, сцепились, и пошла грызня. Переярки, как по команде, разом атаковали медведя. Он неуклюже разворачивался то в одну сторону, то в другую, лениво отбиваясь от очередного нападения. Но обозлённые волки, ловко делая ложные выпады, яростно рвали острыми клыками бока дряхлого зверя. Выждав момент, чёрный волк взвился вверх. Мёртвой хваткой вцепился в жёсткий загривок и, добравшись до дряблой шеи, безжалостно разорвал яремную вену. Медведь судорожно дёрнулся, обмяк и скатился с бугра, оставляя на снегу яркий кровавый след. Стая тотчас накинулась на поверженного зверя.

А чёрный волк устало подошёл к неподвижному телу серой подруги. Нежно лизнул мокрый нос, сел на задние лапы, вытянул морду к безмятежно ясному небу и протяжно завыл, горько оплакивая безвременную смерть волчицы. Громко поскуливая, переярки присоединились к плачу вожака. Затем чёрный волк обессилено лёг рядом, скорбно положил голову на вытянутые лапы, закрыл помутневшие глаза и замер, вспоминая, как он в поединке с седым вожаком добывал право на обладание волчицей и как большой человек с ружьём помог ему стать молодым вожаком, убив старого последней пулей. Право сильного…

Прожорливая молодёжь уже беззапретно набросилась на обильную еду. И началось заслуженное пиршество. Когда кости лося были начисто обглоданы, а останки властелина тайги изрядно истерзаны, вожак, прощаясь с убитой волчицей, в последний раз обнюхал её. И вновь завыл. Но этот вой был уже другим – ровным, густым и мощным. Он возвещал таёжные окрестности о триумфе победы над более сильным противником и праве победителя на свободные охотничьи угодья. Не оглядываясь назад, на проклятое, хоть и удачное охотничье место, чёрный волк повёл молодое и сытое воинство, доставшееся ему от серой подруги, дальше – осваивать новые просторы отвоёванных владений.

Теперь это уже была не просто свора бестолковых сорванцов-переярков, а сплочённая стая закалённых в жестокой схватке бойцов-хищников.