Когда стемнело, Сухоруков и Пашка Жибинин осторожно вылезли из сырого подземелья в гущину колючего облепишника на окраине посёлка. Мутным бельмом луна таращилась с неба на замерший в усталости от бурных событий дня рудник, медленно погружающийся в вязкий сон. Отряхивая грязь с колен, Артемий внимательно вслушивался в эту странную, напряжённую тишину, ибо не верил ей, боялся её и желал скорее бежать от неё подальше.

С ломким треском приказчик и управляющий начали буквально выдираться из густых зарослей, кляня колючки, своё незавидное положение и матерясь в адрес бунтовщиков. Вдруг у ближнего казённого домишки громко забрехал чуткий дворовой пёс. Зашёлся в надрывном лае, загремел цепью в сторону чужаков. Те замерли на месте, услышав, как хлопнула дверь и кто-то вышел во двор. Человек недолго постоял в темноте, закурив по случаю и вслушиваясь в тревожную тишину, нарушаемую лишь брёхом его собаки. Затем, прокашлявшись от курева, притушив самокрутку, хриплый спросонья бас недовольно проворчал:

– Вот пустобрёх! Уёму на тебя нету. Пшёл на место!

Послышался обиженный визг псины, хлопнула входная дверь, и вязкая, как дёготь, глухая тишина снова облепила избы и бараки.

Артемий перевёл дыхание и рукавом вытер испарину морщинистого лба. Тут же волна гнева залила краской широкое лицо: «Дожился! Как заяц сижу, дрожу в кустах, боясь каждого шороха. Ну, вы все, каждый, поголовно, ответите за мой страх. Не прощу, суки голозадые!» Он застонал и откинулся на спину, закрыв налитые ненавистью глаза.

Рядом бухнулся Пашка Жибинин, дрожащим шёпотом спросил:

– Ну, и куды мы тепереча, восподин управляющий? Слыхали? Челобитчики собрались идтить жалобиться в Минусинск.

– Надо обогнать смутьянов и просить подмоги у Минусинской полиции, – тут же сел, быстро вернувшись в реальность, Сухоруков. – Но сначала следует скрытно до Берёзовки добраться. А там видно будет. Может, оказия подвернётся. Давай, пошевеливайся!

Они осторожно прокрались к плотине. По бревенчатому настилу, на ощупь, выбрели к Железной горе. Таёжная тропа, утоптанная арестантскими котами[338], вывела их на Мокинские луга. И только теперь скрытники могли уже не таиться. От рудника уже ушли, но и до Берёзовки ещё не близко. Блуждать, спотыкаясь в темноте о колдобины и коряги, им надоело. Беглецы стали думать, как облегчить дальнейший путь. Решили соорудить факел. Жибинин выломал подходящую хворостину и, сожалея о порче собственной рубахи, оторвал низ подола. Зашарил в кармане льняных портков в поисках кресала. Но не нашёл, видимо, оно выпало и затерялось, когда вражина Кушнытьев позорно драл его розгами на помосте. Приказчик зло скрипнул зубами, виновато развёл руками.

Сухоруков, в свою очередь, захлопал себя по карманам. Нащупал в кармашке жилетки заграничную новинку – деревянный пенальчик с самогарными спичками и узкий рулончик наждачной бумаги. Эту дорогую безделицу в застолье, в припадке благодарности за выручку, презентовал ему хозяин Василий Патюков. Вот и сгодилась иноземная штучка! Они без затруднений подожгли самодельный светильник. Идти стало веселее и безопасней – от лихих людей, от голодного зверья, чей вой ещё долго, хоть и отдалённо, сопровождал беглецов. «Факелоносец» начал даже беспечно насвистывать. Артемий молча, отдышливо тащился за ним. Говорить, а тем более свистеть, было ему крайне затруднительно.

Долго ли, коротко, а вскоре беглецы добрались до целика гужевой дороги, по которой возили руду из рудного склада Ирбы в село Курагинское. Вот тут и Артемий тоже взбодрился, почувствовав твёрдую дорогу. Глянул на радостях вверх и вовсе разулыбался, завидев, как в небе проклёвывается слабый, нерешительный рассвет.

У сквозной еланьки[339], тянувшейся вдоль чёрных таёжных дебрей, Пашка Жибинин вдруг резко остановился. Артемий едва не ткнулся носом в узкоплечую спину приказчика. Тот крутанулся на месте и бесцеремонно сунул факел в руку изумлённого управляющего. Уже без прежней льстивой угодливости, деловито и сухо сказал:

– Ну, восподин хороший, я тя сопроводил, а тепереча наши путя расходятся.

– Что-о-о? Не поня-я-ял, – поразился Сухоруков.

– Сколь мог, я те помог, Артемий Захарыч. Далее по энтой дороге и шуруй до Берёзовки сам, – терпеливо, как недоумку, пояснил Жибинин. – А у меня свои планты на жисть имеются.

Голос Артемия налился гневом:

– Ты что себе позволяшь? Да я ж тебя… уволю!

Но приказчик нагло осклабился и хитро подмигнул ошалевшему управленцу:

– Удивил… Моя работа так и так здесь закончена. Теперь дело за тобой. Я запалил огонёк, а ты, знай, подживляй полымя.

Он довольно потёр ладошками и хихикнул:

– И закипит смоляной котлище для нечестивцев.

– Ну, и куда ты теперь? – упавшим голосом переспросил Артемий.

Жибинин широко шагнул в сторону от дороги, к перелеску. Ответил загадочно на ходу:

– Хрен голове не указка. У тебя одна дорога, у меня – семь. Чё сычом уставился? Мой хозяин поважнее тебя будет. А пробойчивому бесу завсегда работёнка найдётся. Хи-хи-с-с…

На мгновенье Сухорукову поблазнилось, что из-под жибининского тулупчика вильнул чертячий хвост. Гладкий, как у коровы. С рыжей кисточкой на конце. Артемий кулаком протёр глаза: «Нет. Помстилось. Это конец опояски мотнулся в сторону». Он испуганно перекрестился:

– С нами крестная сила!

– Нечистая… – насмешливо поправил его Жибинин. – Нечистая, миляга!

Сняв головной убор, шутовски поклонился:

– Адью, ваше благородие! Наше вам с кисточкой!

Он нахлобучил шапку, сунул свободные руки в карманы и развязной походкой, будто сбросил с себя тяжёлый лишний груз, весело насвистывая, ринулся в кусты краснотала. Вскоре мгла поглотила его, свист оборвался, и приказчик пропал, как в преисподнюю провалился.

Управляющий, чертыхаясь, медленно поволокся по колдобистой дороге, содрогаясь при мысли, что остался совершенно один. Страх гнал его вперёд. И только когда забрезжило утро, смертельно уставший управленец не выдержал, плюхнулся всем рыхлым телом на обочину, уткнувшись головой в кривоватый, разветвлённый надвое стволик придорожного деревца. Факел ткнулся рядом в снег, пошипел и послушно замер. На морозце недвижного Сухорукова заморило к дрёме. Неимоверными усилиями воли он пытался удержать мысли, раскладывая по полочкам свои ошибки и грехи, самобичуясь, каясь и молясь, одновременно жалея себя и прося о помощи Господа Бога.

Подняться он не мог. Просто шевелился, хлопал руками, дёргал ногами, но морочному сну не поддавался. Знал, что это – конец, верная смерть. Когда стало совсем невмоготу, он вдруг расслышал негромкий конский топот, скрип саней, хлёсткие шлепки вожжей и хриплое понукание:

– Но-о, растудыт твою матерь, шевели копытами, задохлина!

Сухоруков высунулся наружу из бровки и увидел понуро бредущую со стороны Берёзовки соловую кобылу. В санях, на суконном шабуре, накинутом поверх охапки сена, лениво развалился дюжий мужик. Он вяло пошевеливал вожжами, сонливо любуюсь широкими голенищами бродней, блестящих от обильной смазки берёзовым дёгтем. Бродни у мужика были новые, с ременными подвязками у голенищ. На ремешках сияли блескучие медные пряжечки. И он с удовольствием прислушивался к лёгкому скрипу берёзового захлобучья[340], которое было специально вставлено деревенским чеботарём[341] в задинку бродней – для укрепы и долгой носкости обновки.

Кровь мигом прилила к обмороженному лицу Сухорукова. Понимая, что кобыла с возницей, возможно, единственный шанс на спасение, он поднялся. Шатаясь и размахивая руками, кинулся наперерез. От неожиданности кобыла коротко фыркнула, скакнула вперёд, сбивая человека мускулистой грудью. А полусонный возчик внезапно подскочил с места и наотмашь, изо всех сил стеганул лошадь по лоснящемуся крупу. Но Сухоруков крепко вцепился в оглобли и повис на них, тормозя ногами по снежной тверди.

– Стой! Стой, говорю тебе! – захрипел он, бурея лицом от натуги.

– В рот тебе дышло! Отстань, варначина! Ожгну! – гаркнул детина и замахнулся кнутом.

– Да подожди ты… Какой я тебе варначина, дурень? Разве я похож на разбойника?

Сухоруков остановил лошадь и потряс полами приличного тулупа. Для верности вытащил за цепочку из нагрудного кармана серебряные часы и бросил вознице. Сиволап поймал их на лету, тут же спустил подарочек в свой карман, но кнут держал рядом. Пригляделся: «И верно, мужик-то обрюхлый. Ряха гладёхонькая. Лопотёшка справная. Выгляд господский…» Но тень нового подозрения застила свет в мерклых глазёнках мужика. А волосатая рука зашарила в сене, нащупывая охотничье ружьё. В одну минуту ствол упёрся Сухорукову в лоб:

– Руки! Не дёргайся, если жисть не наскучила. Откуль мне знать, может, ты жульман[342] гулёвый? Может, где купчину разнагишал? Признавайся, кто таков?

– Управляющий я с Ирбинского завода.

– Да ну? Е-е-дешь на небо тайгой?[343] – недоверчиво протянул верзила и потребовал: – А ну! Обзовись по изотчеству?

– Сухоруков Артемий Захарыч.

Деревенский колупай, не опуская нацеленный ствол ружья, раздумчиво ответил:

– Лады. Есть такой в заводе. А чем докажешь, что ты есть Сухоруков, а не проходимец?

– Хочешь, перекрещусь и крест поцелую?

– Ищи дурей себя! Меня с панталыку не собьёшь. Ваш брат, варначина, в церкви перекрестится и тут же воздух спортит. Пачпорт есть? Аль ещё какой документ?

Сухоруков, радуясь, что в кармане случайно оказалось написанное на гербовой бумаге с печатями письменное распоряжение Патюкова о введении еженедельной порки рабочих, протянул мужику «паспорт». Крестьянин, не спуская сторожких глаз с управляющего, в свою очередь извлёк из кармана крашенных домотканых штанов свёрнутый почтовый лист с такой же казённой сургучной печатью. Недоверчиво сличил оттиски. Делая вид, что читает документ, долго мусолил недоверчивыми глазами по листу.

Сухоруков с надеждой уставился в лицо тугодума. Но загорелая физиономия возчика была неподвижна и невыразительна. Наконец, он опустил ружьё. Артемий перевёл дух:

– Ну, слава богу. Дать бы тебе, дурню, по кумполу, чтоб соображал быстрей, да кулака жаль.

Верзила конфузливо оправдывался:

– Не обессудь, барин. Тутока под каждым кустом по каторжанскому бегунцу прячется, поневоле станешь уберегаться.

– Куда едешь?

– Знамо дело, к вам, в Малую Ирбу, и еду. Тут одна дорога.

– По какой надобности?

– Дык, лавочник Бенедикт Патюков и послал меня к вашей милости. Наказал отвезти писульку и доставить ему, что потребно. Боле никто согласный не был. А вот я не из пужливых. За то лавочник мне вон каки бродни подарил.

И мужик вновь довольно заулыбался, любуясь сиянием медных пряжек. Артемий вырвал у него из рук почтовой лист. Взломал сургуч, пробежал глазами письмо и недовольно скосоротился. Заводчик Патюков-младший приказывал в счёт своей задолжности Патюкову-старшему безналично отпустить со складов подков, печных дверец и гвоздей на двести рублей. Упомянуты были и торговые гири. Сухоруков ругнулся, без спросу влез в сани и махнул ладонью:

– Разворачивай оглобли назад, в Берёзовку, не до гирь теперь. Бунт на заводе. Вези быстрей к Бенедикту Яковлевичу. Эй, как там тебя? Пожевать есть чего?

Мужик посмурнел. Теперь он стал опасаться, что прижимистый Бенедикт Патюков за неисполнение поручения отберёт новые бродни, а Сухоруков потребует обратно часы на цепочке. А ещё и припасы отберёт. Насупившись, крестьянин сам протянул посконную[344] сумку:

– Колян я Киряков. Поснедайте, барин, чем бог послал. Гостинец вот вёз своякам. Слыхал, голодно у вас.

Дрожь вновь пробежала по холодному и голодному телу управленца. Он сунул толстую трясучую ладонь в сумку и просветлел взглядом. Ел, чавкая, как говорится, в две руки и в два рта, пока не нашарил пустое дно. Отряхнув сальные руки, сыто икнул, растянулся во всю длину на суконном шабуре возчика, сонно бормотнул:

– Покемарю до Берёзовки, – и густо захрапел.

В Берёзовке Колян Киряков сразу направил кобылу к одноэтажному каменному дому с аляпистой дощатой вывеской «Патюков и сын. Бакалея «Райские радости». Сухоруков, пыхтя и отдуваясь, взобрался на высокое крыльцо лавки. Вошёл в бакалею и еле протиснулся в проход меж сваленными у стен мешками, коробками, бочками и бочонками, кипами мануфактуры. Из боковой двери перегородки навстречу Артемию, шаркая подошвами прочных кожаных чарков[345], вышел дородный Бенедикт Патюков.

– Почтенный Артемий Захарович, вот неожиданность-то! Что изволите купить?

– Бенедикт Яковлевич, я к вам по другой надобности… Разговор этот не для посторонних ушей.

Лавочник озабоченно пригладил жирными пальцами раздвоенные от пробора к вискам жидкие волосёнки, согласно кивнул стриженной в «скобку» головой и повёл рукой в сторону боковой двери:

– Пожалте-с-с в контору.

За перегородкой находился «кабинет» хозяина «Райских радостей». В центре, раскорячившись, стоял большой письменный стол с конторкой. В стороне, на маленьком столике, пыхтел огромный медный самовар. Над ним, на гвозде, висела связка маковых бубликов. В углу, под киотом с тремя тёмными старинными образами, горела неугасимая лампада. Икона Святого Иоанна Сочавского помогала лавочнику в торговле, а образ Божьей Матери «Непроходимая дверь» сурово бдил, чтобы лихие воры не залезли в лавку. Святые Киприан и Устина неколебимо стояли на защите усердного богомольца Бенедикта Патюкова от чёрной порчи волхидок и колдовских козней недоброжелателей. Как говорится, открестился от всех бед сразу.

Сухоруков вкратце рассказал лавочнику о бунте на заводе и попросил лошадь до Минусинска. Бенедикт, слушая гостя, лихорадочно барабанил пальцами по конторке. Сальные щёки торгаша тряслись, как плохо застывший студень. Зубы дробно лязгали:

– Я-я ка-к-к в в-вод-ду гл-лядел! Ху-т-ь гов-в-вори Ваське, что копейка рупь берёжет, ху-уть не-ет. Всё бестолочи не вп-п-рок, всё, как об стенку го-о-рох. Вот и достукался, вер-р-топрах, язви тя в душу!

Он обеспокоенно забегал по конторке, возбуждённо размахивая руками:

– К-к-конечно, конечно, мил сударь, вам надо б-б-быстрей к городничему ехать и искать управы на сму-у-тьянов! А то, не дай боже, и сюда варначьё наг-г-грянет. – Он оборотился к киоту и мелко-мелко закрестился: – Спаси и сохрани, Пречистая Божья Матерь.

Потом Бенедикт выбежал в лавку и громко повелел приказчику собрать провиант путнику в дорогу. Скосил глаза в сторону распахнутой конторской двери и подмигнул смекалистому приказчику. Беззвучно ткнул коротким пальцем в сторону бочек с копчёной рыбой, лежалой колбасой. Качнул прилизанной головой на развешанные связки зачерствевших бубликов.

Вышел на крыльцо и приказал Коляну Кирякову взять из конюшни быстроногого чалого жеребца и наскоро запрячь возок. Киряков замялся, заотказывался: «Итак без роздыха от прежней дороги…» Но торгаш недовольно свёл косматые брови к переносице:

– А как иначе-то? Отрабатывай, Колян, мою щедрость. Даром и сапоги не даются, и чирей на заду не садится.

Громко пообещав лавочнику, что по возвращении без проволочек займётся его заказом и в благодарность за содействие выдаст по списку товара сверх нормы, Сухоруков тихо добавил, что непременно укажет в отчёте и о щедрой помощи Патюкова-старшего во исполнение государственной безопасности.

За что лабазник сочно, троекратно облобызал управленца и, вытирая скупую слезу, горько посетовал: «Эх, не тот хозяин достался тебе, Артемий Захарыч. Ох не тот!» И грозно рявкнул возчику:

– Гони во всю прыть. Дело важное, государственное.

Ещё долго и пристально Патюков-старший смотрел вслед снежной кутерьме, взвинченной быстрыми санями. Всё пожимал плечами и удивлялся, как это управляющий заводом один, без подмоги, без караула решился добраться до Минусинска, чтобы пойти против бунтарей-каторжан, против крестного хода жалобщиков, против, не дай бог, таёжных лихих людей и диких голодных зверей. Против всех.

Воистину перезревший «гнойник» тому причиной…