Странная передышка в противостоянии сил сыграла на руку всем. Караульная служба караулила сама себя в ловушке казармы и чинила свои внутренние разборки. Побег начальства ознаменовал временное безвластие, а значит, развязывал остальным руки – в прямом и переносном смысле. Потому, в первую очередь, Бекетов и Сиверцев сгоняли в кузню – снять двойные кандалы. А пока молотобоец делал свою работу, он ненароком поведал, что взбесившиеся бабы того и гляди разгромят контору. Мол, приглядеть надо. Кабы чего не вышло. Так что не успели «пасть оковы», а каторжане уже бежали во весь опор к конторе, прихватив по пути всех желающих поддержать бабий батальон поселенок-рудоразборщиц.

Мужики ввалились в кабинет и оторопели. Вот это бардак! Тяжёлое кедровое кресло управляющего было перевёрнуто и валялось в стороне. Зелёное сукно канцелярского стола изорвано в лоскуты. Слюдяное окно зияло солидной пробоиной, под которой громоздилась груда камней. Шкафы распахнуты, полки пусты. Пол возле печи усеян палёными бумагами и сизым пеплом.

Сиверцев присвистнул и громко расхохотался:

– Ни хренашеньки, бабоньки! Ну, вы здесь и намусорили. Ещё лет на десять каторги, пожалуй…

Пожилая работница зло огрызнулась:

– Уборку пришли учинить начальству, должок вернуть. А оно сбёгло. Мироеды клятые!

Но Бекетов резонно возразил:

– Это руки мироедовы, прислужники. А утроба гужбанит либо в Минусинске, либо в Казани.

– Надо самому царю-батюшке челобитную от нас отписать и точка! Уж он-то не даст в обиду, – подал голос оживший после несостоявшейся экзекуции Яков Шилов и присел на пол. Санька Пугачёв, морщась от боли, опустился рядом с ним. Отдирая присохшие к груди окровавленные лохмотья рубахи, пробормотал:

– Здря ты, Яков, надеешься на царя! Во дворце ему сухо, тепло. Сквозняков нет. Трапезничает осударь яствами заморскими. А золотая трона, она во какая высокая! И оттудова ему очень удобственно на наши потребы скрозь губу поплёвывать.

– Царь-батюшка хоро-о-ший! – запальчиво возражал Яков Шилов. Это его подручники беззаконье на местах творят. Из Первопрестольной разве за всеми заводчиками доглядишь?

– Да нет, паря, – угрюмо сказал Бекетов, – каков поп, таков и приход.

– Ага! – прошёлся перед ними Ванька Сиверцев. Закатил глаза под лоб и протяжно загундел сказочный зачин: – Думаешь, сидит в стольном граде наше солнцышко незакатное и со своими думцами все думки попередумало: «Как бы изделать так, чтоб простому люду посытнее и повольготнее жилось». Измаялся, ажно всю головушку изломал, болезный.

Долго бы ещё спорили, но вдруг шумную перебранку перекрыл зычный голос старовера-обливанца Горностаева:

– Не святотатствуйте, нечестивцы!

Лазарь Горностаев обвёл колючим взглядом притихшую толпу:

– Хоть наш хозяин и его приспешники есть слуги анчихриста, но о заступлении от них надо молить со смирением, ибо Бог гордым противится.

– Кого молить-то? – уныло спросил его заводской конюх Максим Кушнытьев. – До неба высоко, до царя далеко. Все лапти стопчешь, пока до него доберёшься. Да и не пустят рванину до анпираторских покоев. Может, поближе заступника сыскать?

В конторе на время повисла тишина. Душная. Спёртая. Сюда набилось столько народу, что уже сидели кучками по углам, под оконцами, у порога. Другие поселяне, прознав, об чём запара, толпились у крыльца, ожидая, чем дело кончится.

Вдруг старовер громко стукнул посохом об пол и властно заявил:

– Родичеву Михайлу Фёдорычу слёзницу подадим.

Он важно огладил ладонью длинную волнистую бороду и продолжил:

– Слыхивал я от писаря Балкина, что окружной начальник уж больно законник строгий. Спуску нарушителям правопорядка не даёт.

Ссыльнопоселенцы повеселели и с глубоким уважением посмотрели на Горностаева. Но Бекетов с сомнением пожал плечами и хмыкнул. Он не верил в начальническую милость.

– Харэ базлать! Тут хоть единый лист цельным остался? Или всю гумагу бабы изничтожили? – прервал оживлённый гвалт Максим Кушнытьев.

Запасливая пожилая работница вытащила из-за пазухи несколько листов чистой бумаги, смущённо призналась:

– Так, на всякий случай прибрала. Чего добру заздря пропадать?

– Кто писать-то будет? Я ведь самоук, грамотёшкой плохо владею. Писарь сбёг и схоронился, – озадачился заводской конюх и вопросительно взглянул на обливанца.

– А ты, Лазарь? Вы, староверы, все грамоту имеете.

– Я по-староцерковному буквицы пишу, а тут надобно гражданское письмо, – признался Горностаев и расстроился. Только ему удалось возвыситься над толпой, как из-за какого-то пустяка подорвалось его влияние на возможных приверженцев.

– А ты, купецкий сын, грамотник? – вспомнил про Ваньку Тихон Бекетов. Тот приосанился и молча кивнул на кресло. Мужики вернули массивное кресло к столу управляющего. Женщины торопливо разгладили ладошками складки разорванного зелёного сукна, подложили для удобства на неровности столешницы твёрдую обложку, отодранную от конторской книги. Под локотки усадили надутого спесью грамотея за письменный стол и сунули в ладонь перо:

– Наше вам почтеньице, Иван Петрович. Соизвольте отписать от нас жалобницу начальному человеку. Мол, так и так… Бьём челом… На вас вся надёжа.

Ванька увидел тёплые смешинки в лукавом прищуре Тихона, приободрился и важно развалился в кресле. Возвёл серые глаза под корявый лоб, покрасневший от умственной напруги, покатал в чутких пальцах шершавый стволик пера и чётким почерком вывел:

«Всеподданнейшее прошение

Вашему Высокоблагородию Господину Окружному Начальнику Минусинского уезда, надворному советнику Михайло Фёдоровичу Родичеву.

Мы, рабочие Ирбинского железоделательного завода, припадая к стопам Вашим, со слезами умоляем Высокую особу Вашу. Примите сострадательное участие в нашем несчастном положении… Ибо…»

Тут он отложил перо и задумался. У него из-за плеча высунулся сутулый пудловщик и начал подсказывать:

– Мы, рабочие – народ угнетённый, и для честной жизни нам тяжко даётся кажная копейка. А жалованье нам выдаётся с затяжкой до трёх и больше месяцев. Все живущие на заводе мастеровые и рабочие в раззоре. А робим мы при доменных печах по двенадцать часов, точно в геенне огненной. Травимся угарным газом и жгёмся от горячих крышек для улавливания газа из колошников.

Тут он загнулся в приступе надсадного сухого кашля. Лицо рабочего побагровело, а ожоги на впалых щеках побурели. Толпа удручённо молчала. Отдышавшись, пудловщик раздражённо продолжил:

– Мы слёзно просили управителя завода, не уменьшая плату, учредить восьмичасовую смену вместо двенадцатичасовой…

– И чё? – встрял Санька Пугачёв.

Пудловщик красноречиво сложил коричневые пальцы в дулю и покрутил ею в воздухе:

– Фиг вам! Сухоруков ничего не ответил, а заводские приказчики ещё лютее мордовать стали.

– Пиши дале про нас, – зло гвозданул по столешнице кулаком штейгер Сашка Кузнецов, отодвинув пудловщика в сторону.

– Мы не знаем ни выходных, ни проходных. Нас изнудили работой в воскресные и праздничные дни. Налагают уроки не по человечьим силам, а ни провианта, ни справы никакой не дают.

– С нами обращаются жестокосердно, – вновь возвысил голос Лазарь Горностаев, тыкая перстом в лист, – наказуют плоть розгами по хотению хозяина.

Народ возмущённо загудел. Голос обливанца взмыл к потолку и гневно загромыхал:

– И учиняют такие побои, что люди от такого тиранства режутся до смерти. А другие впадают в грех самовольства и тикают прочь с завода. Бегунцы же при поимке, при полной правоте своей, не могут оправдаться перед жестокосердным правосудием. А те премерзостно попирают Божий закон милосердия. Нечеловекоугодная власть в беззаконии своём не внемлет глаголу и воплям чёрного люда.

Он торжественно замолк и окинул горящим взором лица заводчан. Увидел на их лицах восхищение неустрашимостью своих речей и горделиво выпрямился. Число его последователей быстро возрастало.

– Дорогушечка, скажи, пущай он отпишет жалобу и от нас, приписных, – заискивающе попросил старовера Яков Шилов, вынырнув из-под руки с посохом.

– Пиши, – уже повелел Сиверцеву старовер-обливанец и благосклонно кивнул головой приписному крестьянину. Яков прилип к столу и начал диктовать:

– Всемилостивец, господин окружной начальник. Кланяются Вам земно все с Ирбинскова заводу приписные крестьяне. Спаси и защити от нищеты семейства наши.

Шилов запнулся, вытер рукавом взмокший лоб, обвёл сияющим голубым взором затаивших дыхание поселян.

– Соизволь разобрать нашу слёзницу. Заводская контора наложила на нас, бессчастных, работы с великим отягощением. Мы колготимся на заводе, почитай, всё лето. Руки не доходят до своих полей. Мы не успеваем сеять яровой хлеб и вовремя убирать рожь. По освобождению же от заводских уроков наши поля зарастают дикой травою. А оттого наши семьи в оскуде.

Приписные крестьяне разом загомонили:

– Куды это годится? Довела нас заводская контора до сумы.

– А всё потому, – продолжил Яков Шилов, – что расклад работ от конторы несходный с мирским договором. Мы народ смирный, от заводских работ не отказываемся. Но чтобы народу не терпеть много напрасного, хотим представить мирской расклад от себя, с удобным для крестьянских работ временем.

Он закончил, вытер рукавом вспотевший лоб и вопросительно оглянулся на приписных крестьян: «Не забыл ли чего?»

– А про нас? – возмутилась бойкая бабёнка. – Пущай бабам вровень с мужиками платют. А на дальни выработки не гоняют.

– Нельзя нам от детвы надолго отбиваться, – заголосили рудоразборщицы.

– Ставь, робя, на документ подписи, чтоб видно было, не спуста эта гумага начальнику подана. Беда мир принудила, – повелительно распорядился Лазарь Горностаев и сурово сдвинул клочкастые брови.

– А шибко «грамотные» пущай ляпают отпечатки, – весело подсказал Ванька Сиверцев, задорно подмигивая рудоразборщицам.

– А ты, чистописатель, начертай имя каждого, приложившего перст, – окончательно утвердился в главенстве старовер. – Господь даст, – он требовательно окрестил заводчан двуперстием, – дойдёт вопль наш до слуха вышника. Внемлет он скорбям народным, призовёт нечестивцев к ответу, и возликуют души трудников.

Обернул боговдохновенный лик к толпе, окинул просветлённым взором рабочих и колодников и окрепшим голосом самовластно приказал:

– Опочнём и заутро купно, со святыми образами в руце, с упованьем и святыми молениями, понесём наше рукописание. Пущай зрят начальники-бритоусы, народ идёт смиренный, без нелюбия. А потому, – он вонзил суровой взгляд в кандальников, – мнити аз, что пойдут тока поселяне, приписные и мастеровые. Каторжня останется на руднике. Неча начальных людей своими рожами клеймёными пужать.

Яков Шилов ещё теснее прижался к староверу. Но тот отодвинул его:

– Болезные да тщедушные тож остаются. Путь долгий, трудный. Зимовей налетит, слабых не пощадит. Обузой станешь, Яков. Али и того хужее – помрёшь ненароком. Тады на кого уповать?

Лазарь торжественно воздел руки под потолок и провозгласил:

– А мы дойдём, так будем уповать на милосердие окружного начальника. Пущай он сотворит справедливость угнетённым. Готовьтесь, братья!

Каторжане переглянулись, видя, как послушно, точно стадо баранов, поселяне побрели из конторы по своим домам, озабоченные новой миссией.

Бекетов скептически хмыкнул:

– Ну-ну, попросила теляти у волка милости… Что ж, бог вам в помощь! А мы-то уж как-нибудь сами будем здесь готовиться держать оборону.

Он нахмурился, снял со стены саблю «Ермака», повертел её перед глазами. Вспомнил, как ловко разгонял ею вооружённых курагинских дружинников. Усмехнулся в усы, прицепил оружие к поясу:

– Вот на неё, родимую, и будем уповать. Поди-ка, защитит ещё разок…