Раскалённой лавой, словно все заслонки горнил доменной печи открылись разом, толпа хлынула к помосту. Рабочие расхватали приготовленные для их усмирения батоги. Горный инженер Эрдман и специалисты шарахнулись было от помоста, пытаясь избежать палочных ударов, но тщетно. Беспомощно оглядываясь, они, без особого успеха, пытались лишь пятиться к строю солдат.

Вначале растерявшийся Лев Дураков, наконец, опомнился и резко скомандовал:

– Отделение, к середине сомкни-и-ись! Штыки примкну-уть!

Предупредительно лязгнули затворы. Шеренга ощетинилась штыками.

В безмятежном сиянии солнца холодно заблистали узкие клинки. Пашка Жибинин ужом скользнул меж чьих-то ног с помоста и ползком-ползком юзанул в сторону конторы. А заводской конюх Максим Кушнытьев, выскочив из толпы, во все лопатки помчался в другую сторону, к бараку каторжан. Пулей влетел в сени, где с одной стороны находилась маленькая коморка для рабочего инструмента, а с другой – небольшая караулка.

Хмельной караульный, обхватив ствол винтовки, дремал на табурете около барачных дверей. День был странный – без привычной утренней поверки и обязательной трудовой повинности. Потому караульного тянуло в дрёму, а каторжан томило тревожной неопределённостью.

Максим распахнул дверь, увидел спящего караульного, врезал ему по макушке и заорал в сырой полусумрак:

– Робя-я-я, наших бьют! Поселян порют! Народ вздыборился. Солдатня всех на мушку взяла. Того и гляди всех перестреляют.

Возбуждённые каторжане в переполохе заметались по бараку.

– Надо подмогнуть людкам.

– Как с гольными руками против силы переть?

– Чепи тож оружие. – Бекетов поднял вверх сжатые кулаки и громко зазвенел ручными цепями.

– В чулане полно всякова струмента, – подсказал приметливый до чужого имущества Ванька Сиверцев.

– Обворужайся, робяты, кто чем может, – уверенно скомандовал Тихон. Он вышиб мосластым плечом запертую дверь каморки и выбрал для себя увесистую обушню[336] для оббивки камней. – Голорукие мы – не бойцы. Тут купно навалиться надобно.

– Одолжи палочку-то! – взлягнул от радости Ванька Сиверцев, перехватив у конюха крепкий батог. – А то наши кони застоялись в стойле. Алярм-с, тралям-с! Потешим братьев-поселян!

И первым выскочил из барака. За ним загремели цепями согласные.

Бузуй оглянулся. Как саблей, полосонул острым взглядом тех острожников, кто малодушно забился на нары в полусумрачье барака. Презрительно прищурился на них:

– Что, соплежуи, щемитесь? Допрячете свои шкуры. Сегодня поселян бьют, завтра ваш придёт черёд. Ну, что? Постоим за товарищей?

И вышел не оборачиваясь. Почему-то был уверен, что все пойдут.

Заваруха на площади была в полном разгаре. Отделение гарнизонных солдат направленными штыками оттеснило бунтовщиков, и заводские специалисты смогли укрыться за серо-шинельным строем. Лейтенант-артиллерист Дураков браво взмахнул саблей и наугад ткнул ею в толпу. Раздался судорожный всхлип, и тощий мужичонка кулём осел на траву. Он хрипел и царапал тёмными пальцами рванину проколотого тулупчика. Под его ладонью расплылось бурое пятно.

– Убили-и! – дрогнули и подались назад заводчане. Гром цепей и гулкий ропот приближающейся грозной тучи кандальников заполнили наступившую тишину. Размахивая лопатами, остроконечными кирками и кувалдами, они лихо окружили оцепление. Лейтенант выкатил глаза на растерявшихся служивых и рявкнул отделению:

– Солдаты, по мятежникам… пли!

Конвойные со страху, не целясь, пальнули из винтовок в поселян.

– Нет! Не стреляйте в людей! – закричал горный инженер и отчаянно замахал руками. – Там женщины-ы, дети-и-и.

Он дёрнул за рукав Льва Дуракова и со слезами на глазах пригрозил:

– Я буду жаловаться генерал-губернатору!

Командир в замешательстве уставился на него и отдал команду прекратить стрельбу. Горный инженер выступил перед цепью солдат и обратил бледное лицо к разъярённой толпе. В неколебимой уверенности, что его послушают, закричал:

– Что же вы творите, люди? Остановитесь!

Но в ответ градом полетели булыжники и палки, крики и ругательства. Острый камень попал Эрдману в лицо и рассёк губу. Отделение дрогнуло и стало беспорядочно удирать к ближайшей казарме. Первым бежал командир караульной службы. За ним припустили под защиту казармы Эрдман и заводские специалисты. Как только все заскочили внутрь, лейтенант сразу же захлопнул оббитые кованым железом двери. По его команде солдаты сначала поспешно заложили створы дверей толстенными досками-закидами, а затем прильнули к крошечным оконцам и принялись палить по бунтовщикам.

Эрдман в отчаянии опустился на пол. Сел на корточки, закрыл ладонями покарябанное, мокрое от слёз и крови лицо и глухо застонал.

Сухие одиночные выстрелы на миг приостановили толпу. Тихон Бекетов, возглавлявший бегущих к казарме каторжан и поселенцев, тревожно оглянулся назад – не зацепило ли кого пулей-дурой? Громко крикнул:

– Робя, ложись! Ложись, говорю! Расползайся в стороны! Там пули не достанут!

Мужики послушно бросились на ледяную землю, ища укрытия. За ними открылась кучка остановившихся в смятении каторжанок, шедших за мужиками. Тихона бросило в жар. Впереди всех стояла Аграфёна. Растрёпанные пряди волос выбились на бескровные впалые щёки. Смутная, торжествующая усмешка застыла на поблекших губах. Тихон вздрогнул, когда заметил, как сухие фонтанчики снега взметнулись почти у самых её ног в грубых кожаных поршах[337].

«Окаянни тя! Что ж ты, огнёва, такая безопасливая…»

Он сорвался с места и кинулся к ней. Схватил за руку, пригибаясь потащил в овражек за обочиной дороги, уронил в снег, навалился, прикрыл от пуль.

– Оспужался, чё ли? – горячо зашептала ему в лицо Аграфёна.

– Ага. Аж кожу ободрало от страха.

– А я тебя сразу заприметила. Да подойти минуточки не выпало, – с затаённой лаской хрипловато засмеялась она. И, уже не сдерживаясь, нежно погладила тёплой ладошкой по шершавой щеке. – Скучал ли, желанник мой?

– Ни дня без думки об тебе, Грушенька, люба моя… – горячо признался Тихон и впился в полуоткрытые, зовущие губы.

– Алё-малё, Полтора Ивана! – вдруг свалился в овражек Ванька Сиверцев. Тихон и Аграфёна смущённо оторвались друг от друга. Ванька без злобы попенял ему: – Покамесь ты со своей зазнобой милуешься, серая шерсть нам аркан на горляк накинет.

Он сдавил себе горло руками, выкатил язык «удавленника» и выпучил глаза. Потом пихнул бузуя локтем под бок:

– Давай, братан, коль начал верховодить, так продолжай. До темноты нам, чё ли, снег с грязью сопаткой рыть?

– Есть у меня одна задумка… – протянул Тихон и поскрёб затылок. – А не запереть ли казарму и снаружи?

– И пущай солдатня сидит там безвыходно, хуть до морковкина заговенья! – восхитился Ванька Сиверцев, крутанулся и пополз по-пластунски к своим, дурашливо разъясняя каждому задумку Тихона:

– Измором возьмём. Воспода вить не мы. Без жратвы жить не свычные. Кишку набить захочут, сдадутся. Без бою. Алярм-с, тралям-с!

Тихон обернулся к Аграфёне, шепнул, чтобы спряталась поблизости и под пули не лезла, а сам махнул рукой Сиверцеву и Кушнытьеву. Затем они выползли из зоны обстрела. Осторожно поднялись и, прижимаясь спинами к стене казармы, бесшумно двинулись к дверям. Максим и Тихон по дороге прихватили лежащее у казармы бревно. Ванька нашёл большой валун и теперь с натугой катил его вслед. И вот Тихон ловко упёр кряжистый комель в оббитые железом доски, а карманник тут же подкатил валун. Всё! Птички в клетке. Пусть теперь друг другу перья выщипывают в поисках виновных.

И действительно, вскоре беспорядочная пальба из узких оконец прекратилась. Лейтенант-артиллерист понял, что вверенное ему отделение попало в ловушку. Специалисты в испуге цеплялись за рукав командира отделения и галдели, как перепуганная воробьиная стая. Они приказывали немедля вызволить их из заточения, грозили, умоляли, вопрошали, обвиняли:

– Лев Африканыч, где? Где же ваши остальные солдаты? Почему не пришли на помощь?

– Поди, как тараканы попрятались по щелям? Разбежались, как зайцы в поле, кто куда?

– У вас между солдатней и ссыльными наблюдается просто непозволительное кумовство. Я видел, они даже курят вместе на одном брёвнышке. Это недопустимо! Это безобразие!

Лейтенант побагровел от бешенства, сунул кулак к носу обвинителя:

– Заткнись, скотина! Не тебе, шкура тыловая, указывать командиру караульной службы, как солдат муштровать.

Тот побледнел, отшатнулся, втянул голову в плечи и поспешно отошёл. Но Эрдман усмехнулся, с любопытством глядя в круглое лицо с лихо закрученными усиками. Специалист говорил чистую правду. Горный инженер и сам не раз видел, проходя мимо, как старослужащие солдаты часто сидели рядом с каторжными на бревне у казармы, угощали арестантов махоркой, вместе дымили самокрутками, говорили за жизнь.

И Эрдман вдруг подумал: «Если б солдаты с каторжанами вместе не покуривали да не хлебали одну баланду, вряд ли дали бы конвою скрыться. Завалили б острог трупами».

Теперь Олег Дмитриевич полагался только на Сухорукова. Горный инженер вдруг оценил в нём ту мужицкую основательность, цепкость, которая позволяла управленцу крепко стоять на ногах. Что ни говори, а управляющий был тем единственным человеком, кто мог бы найти выход из создавшегося положения. «Не может быть, чтобы Артемий Захарович бросил выстраданный им завод на произвол мятежников».

Он ошибался, но отчасти.

Только стихла стрельба, Аграфёна подняла голову. Увидела, как мужики возились с дверями, сердито выпалила:

– Бабоньки, с солдатиков-то каков спрос? Они – люди казённые. Это конторское начальство и их прихлебатели ложные долги нам пишут.

Каторжанки согласно зашумели:

– Востра баба! Верно бает.

– С управляющего надо взыск стребовать за обманство.

– И с кладовщиков, и с учётчиков… Все они – одна шайка-лейка!

Кто-то из поселянок исступлённо выкрикнул:

– Айда в расчётну контору!

Рудоразборщицы шумно, с негодующими выкриками двинулись через плотину к заводской конторе.

Между тем сбежавший от расправы Пашка Жибинин влетел на конторское крыльцо. Настежь распахнул двери и с порога заверещал:

– Бяда, Артемий Захарыч! Рудничные взбунтовались!

– Что?!

Артемий сначала вскочил с кресла, а затем обессилено рухнул на сиденье. «Ну вот! Подсиропил мне заводчик с палочным новшевством. Ему что? Распорядился и в загул, а мне – расхлёбывай. И эти, специалисты хреновы, тоже, поди, палку перегнули? Хотя… на чистоплюя Олега Дмитрича это не похоже…»

Он с нарастающим раздражением спросил подпрыгивающего на месте приказчика:

– Так с чего народ освирепел?

Пашка остановился, с притворным недоумением пожал плечами, скосил глаза в сторону:

– Ума не приложу, Артемий Захарыч. Батожьём били как обычно, умеренно, небесчеловечно.

Продолжать Пашка не смог. Услышав гул, крики с улицы, он приоткрыл дверь и тут же в испуге захлопнул, заметался по конторе:

– Рвань Господня! Бабы пошли вразнос!

Ещё там, на острожном дворе у помоста, среди рудоразборщиц Пашка заметил свою бывшую – Аграфёну Шапошникову. Уже тогда на её бледном лице блуждала смутная, опасная улыбка. И вот теперь она неистовой фурией неслась к конторе впереди всех недовольных баб. Стремительный шаг голенастых ног рвал вихрящийся подол тёмной юбки. За ним другие подолы сердито вздымали по пути и крушили в грязь снежное крошево ложной зимней сказки.

Сухоруков вздохнул, поняв, что надо срочно спасать свою жизнь и пришла пора раскрыть секрет подземелья…

– Не егози без толку. Дверь скорей закрючь, – приказал он Жибинину, а сам распахнул дверцы шкафа и начал снимать с нижних полок папки с документами на письменный стол. Приказчик в изумлении вытаращил глаза: «Очумел, что ли, управляющий? Щас бабьё убивать зачнёт, а он с гумагами возится».

Меж тем Сухоруков освободил три нижние полки и отодвинул часть задней стенки в сторону. Взору перепуганного приказчика открылся неширокий тёмный лаз в холодный погреб колодничьей избы.

А женщины с громкими криками уже ломились в запертую дверь.

– Ага! Ядрёна кочерыжка! Закрылися.

– Бабоньки, а я видела, как наш приказчик тоже сюда шмыгнул.

– Вишь ты… кровопивцы, законопа-атилися-я.

Одни бабёнки, что были пошире плечами, скверно ругаясь, бились в дверь заводской конторы. Другие, худосочные, устроили настоящий обстрел здания камнями, булыжниками, дровяными отходами – всё, что нашлось под ногами, шло в ход. Однако контора хоть и была осаждённой, но оставалась непокорённой крепостью.

Сухоруков понимал, что это ненадолго и нетерпеливо толкнул Пашку Жибинина к лазу:

– Чего расшеперился? Лезь давай. Да смотри лучше, там ступени очень скользкие… Сверзишься, возись потом с тобой.

Торопливо втискиваясь широким задом в отверстие, сам поспешно вставил нижние книжные полки обратно в пазы, быстро захлопнул за собой створки шкафа. Наскоро задвинул крышку схрона и свалился со скользкой лестницы в ледяной мрак погреба. Рухнул так, что вдавил худого Пашку Жибинина в глиняную слякоть, как в жидкий сургуч. Приказчик громко охнул, а начальник тут же зажал ему рот мясистой ладонью:

– Тс-с-с, заткнись, дурень, если жить хочешь.

Он тяжело поднялся на ноги и ощупью нашарил в углу отсыревшие от времени доски. Бесшумно сдвинул их в сторону и вновь подтолкнул ошалевшего приказчика к подлазу. Оба скорчились на сырых досках и затаились.

Тем временем бабы скопом навалились на дверь, и только на третий раз упрямый крюк выскочил из петли. Они застыли на пороге. Контора была пуста. Пахло канцелярским клеем, книжной пылью, сырой землёй, плесенью и мышами.

– Ой-ой-оченьки! Вымызнули, – всплеснула ладонями одна из поселенок.

– Это ж надо! Как скрозь землю провалились, нечистики, – озадаченно воскликнула пожилая рудоразборщица и помрачнела. – Вот и стребовали правды.

Прознав о случившемся, в кабинет натолкалось ещё больше народу. Все желали убедиться лично. Аграфёна, не веря своим глазам, задержалась взглядом на груде папок, лежавших на столе. Подняла одну из них, растерянно поднесла к потухшему лицу:

– Где-то здесь есть конторска книга с долговыми росписями. Я-то не книгочея. Ни бэ, ни мэ, ни кукареку по написанному. Ишо в девчонках слёзно просила батю отправить меня вместе с братиками в церковно-приходскую школу. Так он мне дорожку заказал: «Неча чесной девке среди чужих парнишек отираться. Оборони бог, продырявит кто. Моргай потом гляделками перед сватами. Сиди дома, дочерь. Игла да прялка – вот девья наука». Может, есть среди вас грамотейка?

Бабы, посмеявшись над воспоминанием, отрицательно замотали головами:

– И как мы тепереча найдём долговую?

– Дык вон кандальники все свои долги пожгли в костре, и вся недолга.

– А-а, – махнула рукой Аграфёна, – чем мы-то хуже? Тащи, бабоньки, все бумаги к печи.

И сама кинулась раздувать чуть тлеющие угли.

Работницы, войдя в раж, сожгли всё: долговые обязательства, техническую литературу, остатки заводской документации. В том числе и новую, заветную зелёную тетрадочку с личными должниками Сухорукова, которую тот восстановил совсем недавно. «Какая досада! – усмехнулась за начальника Аграфёна и клюкой разбила в печи последнюю горку сизого пепла. – Пепелище зла…»

Она прикрыла дверцу, поднялась, отвернув покрасневшее лицо от печки, пригладила разметавшиеся волосы, огляделась.

Косоротые зевы пустых ящиков письменного стола управляющего, вычищенные пристенные полки и распахнутые дверцы опустошённых книжных шкафов вопрошающе смотрели на неё: мол, а что дальше? Она и сама не знала, что дальше. Ещё раз обшарила взглядом помещение, но так и не обратила внимания на странные три пустые полки в канцелярском шкафу, где таился ответ…