Ванька не удержался, сдёрнул с Пашки овчинную шубейку:

– Распрягай-ка ергак.

Двое силком завалили мошенника на скамью, а Мирону велели для верности прижать Пашкину голову. Задрали суконную поддёвку, цветную рубаху, оголили покрывшуюся зябкими пупырышками спину. Рассекая стылый воздух, свистнуло сыромятное плетево и оставило на бледной коже первый алый след. Вербовщик дёрнулся и заорал от боли. Ванька тут же добавил, прошёлся по спине прутом – один раз, второй, третий… Замахнулся сызнова плетью Тихон. Но душераздирающий крик остановил его:

– Не буцкайтя! Не буцкайтя! Я по секрету что-то скажу.

Бекетов вхолостую хлестанул по дереву скамьи. Переглянулся с Мироном. Ванька в досаде удержал свой замах в воздухе:

– Кому веритя? Брешет, гад ползучий!

Пашка ещё пронзительней заверещал:

– Вот вам крест во всё пузо! Не вру!

Тихон задержал руку Сиверцева:

– Погодь, Ваньша. Давай послухаем. Можа, и впрямь чо дельное скажет? Ежели нет, продолжим выволочку.

Пашка мгновенно подскочил на скамье. Всхлипывая, блудливо зыркал с одного на другого, вкрадчиво обольщая словом-заманкой:

– У меня тутока лошадь с дрожками стоит. Кобыла молодая, выносливая. Ну да вы же знаете. А дрожки выездные, беговые, лёгонькие. Вжи-и-ик! Тока вас и видели! Вахлакам мужицким на ломовых конягах нипочём не догнать.

– А далече ли привязь? – поинтересовался Мирон.

– Да туточки совсем рядом. В кабацком сарае. Я как примчался, так и не распрягал ещё. Хотел сёдня же домой возвернуться. Ну чё? Лады? Я вам лошадушку задарма, а вы мою грешную душеньку на покаянье – без поруганья и дранья отпустите. А?

И, глядя в рот почему-то Бекетову, застыл в ожидании ответа. Арестанты недоверчиво переглянулись. Все понимали, что в любой момент могут вернуться курагинский старшина и караульщики. «Правда, оне – пешие. Пока то да сё… А мы-то ужо…» – подумал Тихон и представил, как они на дрожках, да по прямой дорожке, да с попутным ветерком, да с весёлым матерком… И надежда обрести желанную свободу вновь замаячила перед глазами. Тихон решительно рубанул рукой:

– Эх, была, не была! Попытка – не пытка. Веди, показывай той сарай.

Жибинин, забыв о боли, первым ломанулся к выходу. В лицо ударил порыв колкого ветра, и он чуть не кубарем скатился с крыльца. Арестанты подняли его, отряхнули и, оглядевшись по сторонам, двинулись к указанному им невдалеке высокому дощатому сараю – с привязью для лошадей, с широкими закрытыми воротами. Не доверяя до конца отпетому мошеннику, держали Пашку крепко под локотки, чтобы не дал дёру. Но тут, как нарочно, из-за угла вывернулись курящие мужики-караульщики. Ветер трепал длинные полы шабуров, сыпал искры от табачных самокруток на красные лица и растрёпанные бороды. Ворчливые голоса громко выкрикивали недовольство непогодой, караульной нагрузкой и тяжёлой житухой. Увидев связанного поселенца, берёзовцы побросали самокрутки и остановились. Самый рослый из них, Николай Киряков, властно вопросил:

– Кудыт твою мать? Велено вас к десятнику отвесть.

Пашка Жибинин, сообразив, что это его шанс, истошно завопил:

– Братцы, родименькие, не дайте в обиду! Варнаки разнагишали и теперь силком лошадку мою отымают!

– Пасть захлопни! Вопкий какой! – сердито прошипел Сиверцев, кляня себя за глупую доверчивость. Но вербовщик отчаянно рванулся вперёд.

– Ах ты, гужеед[312] склизский! Вымызнул-таки, – озлился прямодушный Тихон и с досадой, наотмашь, хлестанул плетью по мелькнувшей спине.

– Братцы, братцы, не попустите! – ещё истошней заверещал вербовщик и юркнул за спины берёзовцев. – Ловите! Кандальники дёру дать хочут!

Караульные переглянулись, скинули с плеч ружья и локоть к локтю пошли на смутьянов. Бекетов устрашающе закрутил в воздухе кнутом:

– Поберегись! Покалечу-у-у!

Прикрывая собой товарищей, он медленно пятился к дверям сарая. Один из берёзовских крестьян в панике побежал к дому десятника, заколотил кулаком в ставень:

– Помогитя! Иван Макарыч, варначьё задиковало!

Из избы тотчас выскочили подвыпившие выборные. Шквальный порыв ветра донёс предупреждающий на бегу голос Демида Спиридонова:

– Эй, каторжня! Будя озорничать! Всё одно отсюда не выпустим.

– Своей волей не сдадимся! – с мрачной решимостью отвечал за всех Бекетов, не теряя надежды на возможный побег. И кнут острожника вновь яростно разрезал воздух, но неудачно зацепился ременным плетевом за качающуюся толстую ветвь раскоряченного у сарая старого дерева. Подоспевшие Демид и Иван Лалетин тотчас же ухватились за конец кнута и потянули на себя. Так бы и крутились, месили грязь сапогами, упорно тянули бы плеть каждый в свою сторону, пока курагинский старшина не рявкнул оробевшим крестьянам:

– Не боись, робя! Наступай! Отымай бич! Бери живьём!

Бекетов понял, что теперь или ветка треснет, или сам не сдюжит. Он судорожно пошарил вокруг воспалённым взглядом и заметил у забора-тычника[313] воткнутую в землю сломанную слегу. Мгновенно отбросил в сторону кнутовище и вырвал из грязи обломыш жерди:

– Зашибу! Не рыпайтесь, мужики! Нам, окромя неволи, терять неча!

Враз отрезвевший Демид Спиридонов обернулся к десятнику:

– Дуй, Макарыч, к сборне, брякни в било. Пущай ваши и наши мужики сюда сбегаются. Да упреди, чтоб обвооружились. Скажи, каторжня забасурманила.

Лалетин мигом скрылся в наступающих сумерках. И пока над деревней плыл тревожный звук общего сбора, пока два десятка берёзовских крестьян и курагинских дружинников с топорами, вилами и ружьями спешили на подмогу старшине, Бекетов с боем продвигался к двери сарая. Оставалось каких-то два десятка шагов. Но, услышав крики и улюлюканье подмоги, понял, что теперь уж точно один эту силу не одолеет. Он застонал и решительно обернулся к своим:

– Хватай, робя, жердьё! Побьёмся за волюшку до последнего!

Ванька кинулся к тычнику, выдрал две жердины, одну из них кинул Мирону. Ватажники повернулись друг к другу спинами и в едином порыве ощетинились на окружение.

– Вот это веселуха! – восхищённо скалился Сиверцев, азартно и бесшабашно размахивая жердью перед робеющими мужиками: – Алярм-с, тралям-с! Спужались, сиволапые! Не суйся, свора вислоухая!

Скосил ненароком взгляд на старика и увидел, как тот неловко, но всё-таки отбил удар острых вил. Ободряюще крикнул Мирону:

– Ай да смиренец! Шваркнул в самый раз! Знай наших!

Демид Спиридонов оглушительно гаркнул осторожной дружине:

– Робя, навались единодушно. С меня ведро водки!

Воспряв боевым духом, поселяне плотнее сдвинули ряды. Пашка Жибинин в драку не лез. Хоть руки ему сразу освободили, он трусливо прижался к забору, посматривал и повизгивал со стороны. Но и убегать не собирался. Шибко зудело убедиться, что лошадушку не тронут. Жаждал увидеть своими глазами, как заарестуют клятых разбойников. В голове завистливо мелькнуло: «Ить надо жа, три вшивых варнака заварили теперь «берёзовскую кашу». Считай, половина Берёзовки одолеть убогих не могёт. Дал же Бог силушку!»

– А-а-а! – словно в подтверждение мыслей Жибинина, вскричал вдруг над общим гвалтом Мирон Петров. Очертя голову, с палкой наперевес, он кинулся на толпу, вооружённую вилами, топорами и литовками. Мужики опешили. Никто не ожидал от хилого старикашки такой прыти. А тот суматошно размахивал слегой, как мог, пробивая дорогу к спасительным воротам.

– Удерёт, старый мерин! – уже не в шутку всполошился курагинский старшина и крикнул берёзовскому десятнику: – Макарыч, отрезайте утеклецу путя к сараю!

Но Мирон уже распахивал щелястые двери, чтобы убедиться, не сбрехал ли хитрый вербовщик. В полусумраке ярилась и била копытом привязанная поводьями к перекладине кормушки молодая кобыла. Та самая! Огонь! Под горячей атласной шкурой бугрились тугие узлы мускулов. По упругой холке бежала дрожь нетерпения. Застоявшаяся кобылица возбуждённо скосила на чужака антрацитовый глаз, вздёрнула сухую горбоносую морду и звонко, призывно заржала, качнув лёгонькие выездные дрожки с узким, но удобным облучком. У Мирона от восторга дыхание спёрло. Он обернулся на товарищей, безумно выкатил на них слезящиеся глаза. Дико и страшно прохрипел:

– Тихон, Ваньша, чего мешкаете? Живо сюды! Я их застопорю, а вы скачите отсюдова абы-куда!

Курагинцы опомнились и пошли на старика. Но тот настырно продолжал размахивать слегой, пока она звонко не хрустнула, задев за угол. Мирон с горечью взглянул на обломки и отшвырнул их в сторону.

– Вкругомя, в одночасье обходите его! – обрадовался случаю и тут же скомандовал Демид Спиридонов. Но старик не шибко-то и растерялся. Отвлекая на себя основные силы караульщиков, бросился к деревянной лестнице, прислонённой к тесовой стене строения. Морщась от боли в коленях, сноровисто полез вверх, на крышу сарая, где под навесом было устроено сушило[314]. Вот тут уже Пашка Жибинин не выдержал. Подскочил к лестнице, вцепился в дряблую ногу беглеца, потянул вниз. Великоватый сапожок соскользнул с ноги вместе с кандалами. Мирон изо всех силёнок лягнул пяткой в конопатую физиономию, шаркнув свободной железной цепью, и ещё быстрей полез наверх. На крыше шустренько стащил второй сапог, откинул кандалы и счастливо выдохнул. Победно глянул вниз и показал скрученную дулю.

– Что? Взял, сучий потрох? Понюхай, чем пахнет?

Жибинин аж взвизгнул от злости и полез дальше. А Мирон, увидев под навесом две небольшие копёшки сена, смекнул что-то, живо обежал их и вышел уже с вилами в руках. Когда Жибинин, одолев половину лестницы, поднял голову, его уже поджидало настороженное остриё. Поселенец трусливо попятился назад. А Мирон, собрав последние силёнки, отпихнул лестницу от крыши. Смотреть вниз не решился, подождал. Когда истошный крик оборвался, перекрестился в вышину:

– Прими, Господи, заблудшую душу грешника Павла. Прости ему злобство и прочая грехи. Аминь.

И невольно задержал усталый взгляд на сумрачно угасающем небе. Зрелище завораживало. Ветер стих, и кровавый сгусток солнца медленно сползал к бревенчатому заплоту крайней избы. Слоистые волглые облака озарялись длинными всполохами и багровели, будто кровоточили последними струями дождя. Глубокие, тревожно фиолетовые тени от чёрных труб на крышах вытянулись на мертвенно синюшной земле. «Однако какая страшенная темнозорь нынче, – подумал Мирон, и сердце его заломило от недоброго предчувствия. – Только смогли бы робятушки пробиться к сараю. А там уж…»

Задумался Мирон и не услышал, как курагинский старшина внизу возмущённо шипел десятнику:

– Долго мы ещё канителиться будем с каторжнёй? Макарыч, держи со своими на вострие тех двоих, а мы шуганём дерунца[315] с сенника.

Демид незаметно отвёл своих дружинников за сарай. Курагинцы подставили охотчим мужикам спины, и те быстро вскарабкались по задней стене на плоскую крышу сарая. Не сразу услышал Мирон и сторожкий шаг осады, и скрип досок за спиной. А когда оглянулся, было уже поздно. Дружинники стояли на крыше и медленно шли на старика. Мирон схватил вилы, на что Демид Спиридонов, ступивший на крышу явным победителем, раздражённо поморщился и покачал головой:

– Э-э-эх! Тебе ли, кандыбе, артачиться? Еле-еле душа в теле, а туды же, кукарекалой по крышам сигаешь. Батя, не доводи до греха. Не то, видит бог, щуплые ходульки из зада-то повыдёргиваю.

Но старик всё пятился без оглядки и допятился до самого края крыши. Вдруг из-под локтя старшины, как чёрт из табакерки, выскочил живой и невредимый Пашка Жибинин. Злорадно ощерился и просто выбил пинком вилы из рук онемевшего старика. Покачнувшись, тот поскользнулся на мокром пласту сена, выронил вилы и, потеряв равновесие, полетел вниз с трёхаршинной высоты дощатого сарая. Шапка-долгушка по ходу слетела с головы, и он крепко приложился седым затылком о твёрдую землю. Старик обморочно закатил помутневшие глаза. Болезненно простонал:

– От ведь как оно. Опеть удача-оборотень не в нашу сторону… За что, Господи?

– Ставьте лестницу! – в сердцах крикнул Спиридонов с крыши. И пока спускался, материл Жибинина по первое число: – У-у, паскуда рыжая! Просили тебя лезть с подсобой? Взяли бы кандальника без изъяну. Всё одно ему деваться некуда. А теперя что? Огребём от волостного головы за то, что в цельности арестанта не доставили.

Отряхнул ладони, пригрозил кулаком вверх боязливо спускающейся заднице Жибинина и сердито скомандовал дружинникам:

– Вяжи бегунца, покуда не одыбался.

Крестьяне опутали Мирона грубой пеньковой верёвкой и сели рядом перекурить. А сам старшина, собрав в кучу дружинников, поспешил на помощь берёзовцам, взявшим других беглецов в плотное кольцо. Окружить-то окружили, а сбить с ног да скрутить никак не решались. Отчего превратили захват мятежников в настоящую потеху, похожую на ту, как на ярмарке любопытные зрители дразнят медведя. И Демид строго сдвинул брови, увидев, как крестьяне задорили мордатого Кирякова, исподтишка подталкивая одного бугаину к другому:

– Не посрами Берёзовки, земеля.

– Колян, держи оберучье топор. Жахни-ка обухом в лобешник варначине.

– Дай! Дай ему уём!

– А чё? Я ничё… Щас залобаню! – храбрился запыхавшийся Николай Киряков. Широкий, как кухонный блюдник, грузный, как тюфяк, набитый опилками, деревенский увалень вяло переминался с ноги на ногу перед мускулистым, поджарым Тихоном. Он кривил в ленивой ухмылке плоское, как печная заслонка, лицо и тупо, с каким-то полусонным любопытством, мерил взглядом солдата-дезертира: «Экий дрынина…»

«Экий неповоротень…» – в свою очередь оценивал противника собравшийся с новыми силами Бекетов.

Но случиться поединку не удалось. Как раз в это время крестьяне мимо, волоком, тащили ко двору Лалетина беспамятного Мирона. За ним на жухлой, мокрой траве тянулся слабый кровавый след. Ванька Сиверцев, державший тыл Тихону, увидев это, замер. Он бессильно опустил руки, ткнув нечаянно в бок товарища. Бекетов оглянулся и тоже ослаб, но жердь не выпустил. Поднял вверх и со всей досады хрястнул о собственное колено. Не мог, снова не мог он бросить в беде доходягу-старика.

Тут-то Демид и смекнул, что пора, и сам шагнул вперёд:

– Отбегались, разбойники! Отвольничали. Робя, хватай! Вяжи крепче, чтоб даже не дёрнулись!

Мужики всем скопом навалились на каторжан и облепили их так же плотно, как домовые муравьи посахаренную корочку хлеба. Арестанты опомниться не успели, как их потащили в ту же пристройку. И уже вся поселенческая братия провожала их злобными тычками в спины, словно вымещая на пленниках зло скопленных обид, – на обременительное тягло заводской повинности, на разбои бегучего лихого каторжанского люда, на… Да на всё, что мешало жить и спокойно крестьянствовать даже в этой глуши.

И наступило затишье. Багровый сгусток солнца сорвался с вечернего небосклона и плюхнулся за кромку леса. Над взбудораженной Берёзовкой, словно над встревоженным ульем, неодолимым покоем разлилась чёрная, непроглядная ночь…