Рано утром курагинская команда бодро выехала с рудника на своих бессменных лошадёнках. Телегу с бунтовщиками, дабы избежать побега, держали строго посередине дружины. И всё бы ничего, да погода вдруг закапризничала, разнюнилась. Стало как-то морочно и слякотно. А вскоре и на торном тракте под копытами коней равномерно зачавкало грязное месиво. С севера потянуло пронзительным хиуском. Белое небо обложили свинцовые тучи. Завыл ветер, и забусил дождь, постепенно созревший в холодный ливень. Шквальные порывы срывали с людей шапки, заворачивали вверх полы плотных шабуров[298], швыряли в иссиня багровые лица колючие ливневые струи. Потемнело так, что подслеповатый возчик Онисим уже совсем вслепую правил лошадью. Повернул беднягу не туда, и она сошла с тракта, завязла в небольшом, заполненном водой овражке. Демид Спиридонов, возглавлявший ход, оглянулся и, не обнаружив телеги, завернул коня обратно. За ним крутанулись передние всадники. Задних верховых беспорядочно разметало по дороге, и они безнадёжно отстали. Старшина спешился, вручил поводья подвернувшемуся под руки дружиннику, громко, сквозь вой ветра, крикнул вознице:

– Куды правишь? Разуй глаза-то, Онисим! Забурился чёрт знает куды и торчишь посередь буерака. Понужай кобылу-то!

– Дык не видно ни зги! Где большак-то? – загораживаясь от порывов ветра, оправдывался Онисим. – Вишь, животина совсем запурхалась! Подмогнуть надоть.

Старшина крикнул товарищей, а сам, помня об обязательстве доставить «груз» в сохранности, с головой укрыл задубевших арестантов таким же задубевшим кожухом. С досадой убедился, что удача – тот ещё оборотень. Вчера, с помощью тумана, сдала преступников прямо в руки дружине. А сегодня обернулась незадачей. Навела порчу на погоду и норовит уже помочь арестантам. То ли ещё будет! Демид выругался и мысленно зарёкся в очередной раз соглашаться на столь хлопотную выборную должность.

– А ну, навались, робяты! – крикнул он подоспевшим всадникам.

Дружинники дружно облепили телегу. Сам схватил лошадь за узду:

– Потянули, мужики! Э-эй, ухнем!

Очумевшая животина напряглась изо всех сил. Упираясь копытами в скользкий откос, просительно ржала, мотала мокрой гривой, била хвостом из стороны в сторону. Но Демид упорно тащил её из оврага наверх. Всем скопом развернули и таки вытянули на тракт телегу с арестантами. Каким-никаким строем неспешно двинулись дальше. Вскоре ветер умчал чёрные тучи, чуть высветлив небеса. И ливень тотчас выдохся, прикинулся безобидным дождиком, который долго и нудно сопровождал измученных путников, пока в сыром воздухе не потянуло теплинкой печного дымка, хлебным духом жилья. Долгожданная Берёзовка! Демид Спиридонов распорядился остановиться в деревне на улице Забегалинке, возле избы, где жил его давнишний знакомец – десятник Иван Лалетин. Тот, заслышав шум во дворе, поспешил выйти на крыльцо.

– Здорово, Макарыч! Примай на постой! – крикнул ему Демид. – Утром ободняется, так спозаранку и двинемся дальше.

Десятник шустро расквартировал дружинников к берёзовским крестьянам. Каторжан определил в свою пристройку, а курагинского старшину пригласил ночевать в собственный дом. Промокшие острожники слезли с телеги, и Ванька сразу громко выругался, нечаянно ступив сафьяновым сапогом в раскисший коровий кизяк. Мирон в ознобе уткнулся в спину Тихона, который сквозь колкую морось сразу приметил тусклый свет окон общественного кабака напротив. Этот свет, как мог, зазывно подмигивал прохожим, обещая печное тепло, веселье от зелья и картёжный кураж. Бекетов, прижав Мирона к себе, просительно просипел Демиду:

– Старшина, своди в забегаловку чайку поуркать. Хоть кипяточком нутро отогреем. А то, того и гляди, свалимся от ознобеня.

Посиневший Ванька, громко чакая зубами, обколачивал о тележное колесо грязь с расквашенных сафьяновых сапог. Карманник заметил, что старшина колеблется, и в поддержку товарища напористо загундосил:

– Хуть на полчасика в рыгаловку отогреться, а то задубели до смерти. К тому ж кишку набить охота. С утра не жрамши. Околеем раньше суда, твоя провинка будет. По головке, поди-ка, начальство не погладит.

И наглядно постучал по колесу ещё раз. Демид в глубине души согласился с ними, махнул рукой на своё жгучее нетерпение скорее оказаться в тепле лалетинского дома, за дружеским столом, и повёл арестантов в питейное заведение. Когда прошли общие сени, предусмотрительный старшина закрыл за ними двери на толстый навесной крюк. Втолкнул вовнутрь и остановился на пороге, выбирая глазами место, где можно было бы пристроить колодников. И тут же прикрыл лицо ладонью. Застоявшаяся вонь блевотного перегара и жёлтого махорочного дыма резко шибанула в нос. У Мирона и Тихона от такого смрада даже глаза защипало, а Ванька одобрительно крякнул:

– Крепкий рассольчик…

Каторжане пошарились в карманах, наскребли только три копейки. Ванька развязной походкой уверенно направился к стойке, небрежно швырнул казённому сидельцу медяки:

– Пару чая.

Тот пренебрежительно скривил постную физиономию, вытер пальцы о засаленный фартук и неохотно налил кипятка из пузатого самовара в небольшой медный чайник. В другом запарил полевой чай. Курагинский старшина, не колеблясь, кинул кабатчику ещё два пятака и придвинул к каторжанам миски с едой:

– Снедайте, мужики.

Арестанты оживились, уселись в конец общего стола и жадно накинулись на еду. Обжигая губы, с наслаждением, медленно жвыргали кипяток и долго грели руки о глянцевые бока глиняных кружек. Только потом расслабились и осмотрелись. Посетителей дождина загнала в кабак немного. Это были в основном несемейные, не замороченные хозяйством мужики, привыкшие к общению под звон кружек и карты веером. Заходили проезжие путники и возницы, случайные прохожие, оголодавшие в дороге. Были и горькие пьяницы, конченые забулдыги, прибившиеся к порогу питейного дома, потому что своего никогда не имелось. Словом, разносортная публика, привычная для придорожного кабака.

Возбуждённый знакомой атмосферой, Ванька Сиверцев забрасывал в рот еду, не ощущая вкуса. Зато глаза «ели» с удовольствием каждый уголок, каждое лицо и, разумеется, по привычке – каждый оттопыренный карман. Задержался взглядом на другом краю длинного, грубо сколоченного стола, где азартно рубились в карты кабацкие завсегдатаи, окружённые шумными зрителями, весьма разгорячёнными винным зельем.

Вот их громкие крики и взрывной смех возвестили об очередном выигрыше. Другие посетители с любопытством уставились на картёжников, ожидая, видимо, какого-то знакомого действа. Игрок-везунчик, потрёпанный мужичок лет сорока, гордо поднялся, прижав к груди ассигнации и гроши. Чуть покачиваясь, пошёл к стойке кабатчика, уставленной полуштофами с мутным самогоном, хлебным вином и зелёными настойками. Небрежно швырнул на полку весь выигрыш. По всей видимости, первый. Одноглазый, стриженный «под горшок» кабатчик Лазарь Андреев, льстиво поздравил игрока, суетливо отвернул железный краник на деревянном бочонке и набулькал водки в победный гранёный лафитник. Счастливчик манерно оттопырил мизинец, а затем двумя другими пальцами чопорно поднял рюмку. Тотчас новый взрыв смеха, громкие подначки зрителей полетели к стойке, как к балаганной сцене. Каторжане от любопытства прервали трапезу и были не прочь развлечься бесплатным представлением.

Подмигнув проигравшим, везунчик лихо, под дробь на столе, опрокинул в глотку победное зелье. Кабатчик уважительно придвинул выпивохе большую чашку с дармовой закуской. Но тот вызывающе занюхал выпитое затёртым рукавом рубахи, затем покопался грязными пальцами в кислой капусте, в осклизлых солёных огурцах. Выловив ломтик чёрной редьки, зачем-то круто посолил и смачно заглотнул. И только потом отщипнул от хлебной ковриги кусок мякиша и закусил. Сивушно рыгнув, сунул ковригу под мышку, другой рукой обнял полуштоф с водкой и закачался обратно – обмывать выигрыш. А как иначе? Что карточный долг – святое, что первый выигрыш – невозможное дело без обмыва. Иначе везенья не будет.

Игроки и арестанты встречали его дружным смехом. Очумевший от фарта мужик вдруг по ходу выкинул коленце и лихо гаркнул:

– Вот он ты!

А вот он я!

А вот и выходка моя!

Крутанулся на полусогнутых, да неудачно. Споткнулся и задел ненароком спящего на лавке у стены кабацкого забулдыгу, уронив полуштоф прямо ему на грудь. Тот приподнял голову в одноухой, облысевшей шапке, обвёл всех мутным взглядом. Удивился бутылке, обнял её, съёжился, повернулся к стене и снова заливисто захрапел. Под гиканье и улюлюканье недовольной публики полуштоф вернулся на стол. Неуёмные картёжники продолжили веселье, а каторжане снова застучали ложками.

Демид Спиридонов, сидевший доселе на табурете у выхода, томился ожиданием, предвкушая обильное застолье у кума. Вспоминал, как по весне кум заводил голубичную настойку на забродившем берёзовом соку, – домашнее вино особой приятности, после которого никогда не трещала башка. С приятностью вспомнил и супругу Ивана, дородную да румяную Акулину, – ту ещё мастерицу засаливать колбу[299], грузди и рыжики. Но особенно удавалось ей печево. Представив пышные брусничные шаньги, ароматные пироги с рыбой, старшина заёрзал на табурете и сглотнул обильную слюну. Терпение кончалось. Убедившись, что арестанты ведут себя смирно, не удержался, незаметно вышел из кабака, перебежал дорогу и нетерпеливо стукнул в ставень избы десятника. Заждавшийся знакомца Лалетин всё понял и живо пробежался по дворам, сменил умаявшегося старшину караулом из шести приписных крестьян, сурово приказав недовольным мужикам:

– Как арестанты отвечеряют, отведёте их в мою городушку[300]. Там заприте надёжно на наружный засов. Да бдите всенощно и неусыпно – одни снутри, другие снаружи.

И погрозил уже для острастки:

– Не дай бог, упустите, волостной голова всем вам бошки поотрывает. А то ещё хужей, сами за умышленное попустительство на каторгу загремите. Смотрите во всеглазье!

И выборные лица, с чистой совестью и спокойной душой, пошли отмечать нежданную дружескую встречу.

Насытившись первым, Ванька Сиверцев зашарил глазами в полусумраке кабака, по-чёрному завидуя хмельным картёжникам. Руки бывшего шулера чесались от жгучего желания красиво надуть кого-нибудь и разжиться дармовщинкой. Он осторожно покосился на дверь и к своему удовольствию заметил пустой табурет. Демид Спиридонов отсутствовал, а значит, хоть на время, но они были предоставлены сами себе. Ванька повеселел и продолжил рассматривать кабацкое «общество». Вдруг его алчущий взгляд уткнулся в полутёмный угол, где две фигуры заговорщицки склонились над скобленым столом. Сиверцев расплылся в глумливой ухмылке:

– Ба! Какой шанец! – Он толкнул в бок Тихона Бекетова. – Глянь-ка, Жибинин опять какого-то Лёху[301] облапошивает.

Бекетов медленно оторвал взгляд от миски, а Мирон от удивления закашлялся:

– И впрямь, чёрт верёвочный! Как он здесь вперёд нас-то оказался?

– Поглянь, поглянь-ка! – ёрзал на месте Ванька Сиверцев. – Наш рыжий вшиварь деревенскому лопуху свой гадский дурман подливает.

Рассолодевший мужик, сидевший супротив Пашки, что-то пьяно бормотал, бессмысленно водил мутными глазами и согласно кивал лысой башкой. Теперь и Тихон увидел, как мошенник Жибинин быстро подсунул бумагу, поймал блуждающий большой палец крестьянина и оттиснул отпечаток на шершавом листе. Затем помахал документом в воздухе, давая просохнуть чернилам. Одобрительно похлопал сивобородого по плечу и снова придвинул к нему отравленную сивуху. Мужик отхлебнул, громко икнул и рухнул вниз лицом на замызганную столешницу. Вербовщик довольно ухмыльнулся, пренебрежительно цвыркнул слюной на пол, бережно свернул документ и засунул за пазуху.

Мирон Петров охнул, схватился сухонькой ладонью за грудину, горько покачал седой головой и просипел посиневшими губами:

– Неуж дадим обманщику охомутать бедолагу так же, как Якова Шилова? Проспится мужик, хватится, ан поздно. Семья уже обездолена.

– Да уж, дела идут, контора пишет. Рупь дадут, а два запишут, – загримасничал Ванька Сиверцев. Тихон помрачнел и начал тяжело подниматься с лавки. Но Ванька остановил его порыв:

– Ша, робя! Щас будет развлекуха! И рога нечистику обломаем и гульнём задарма.

Он дурашливо распростёр широкие объятья и враскачку, бряцая цепями, двинулся к угловому столу:

– Ба! Знакомая мордень! Ну, со встречиной, Пашенька!

Жибинин оглянулся и посерел. Вся уверенная фигура его вмиг полиняла и осела. Зато лицо карманника озарилось нарочито ласковой улыбкой:

– Ну, чё лупётки-то вылупил? Али не признаёшь старых знакомцев?

Вербовщик дёрнулся, но подоспевший Бекетов припечатал его к скамье рукой с гремучими, тяжёлыми кандалами. Процедил сквозь зубы:

– Не спеши, дерьмо плавучее. А по… душам потолковать?

Прихромавший Мирон бережно отодвинул лысую башку мертвецки пьяного мужика, присел рядом, намеренно громко подтянув и разложив на столе свои «браслеты». Его чистый, честный взгляд прожёг мошенника до самого нутра. А свежий шрам на щеке грозно побагровел.

– Вправду бают: назьмо не тонет, – брезгливо сморщил нос Ванька, – надоть разрыть помойку[302]. – И резко наклонился через стол: – Дык, кто нас конторе сдал? А? Паша, радость наша? Сдаётся мне, что этот доноситель ты и есть. Сидишь тут, голубь козырный, водку пьёшь, барышничаешь, а нас теперь по твоей милости в торбу?[303] Баланду хлебать?

Выбросив вперёд грязный кукиш, убедительно покрутил кулаком перед носом вербовщика:

– Ну! Бум решать запару? Или я тебе сразу зубешник пересчитаю? А может, сажалом[304] под рёбрами пощекотать?

– Кривое дерево только пила исправит, – вставил своё мудрое слово Мирон. А Жибинин жалко залепетал:

– Не держите на меня сердце, братцы. Истинный Бог, бес попутал, – мелко перекрестился, опустив голову. – Виноват. Каюсь. Искуплю.

– Неча на беса пенять, коли сам чёрт, – проворчал Ванька, бросив осторожный взгляд в сторону товарищей, и поспешно выпалил: – И какие мы тебе братцы? А-а-а… Закадычиться с нами хошь? Лады. Но мы – робяты неразменные. С кем попало дружбу не водим. И ваще, даром и чирей на заду не вскочит. Забутыль нам поначалу, а там посмотрим.

Жибинин воспрял духом. Чтобы потрафить кандальникам, заорал через весь зал заскучавшему сидельцу:

– Эх, гулять, так на весь рупь! Чело-ве-ек-с! Хлебного вина-с.

– Да не скверного брандахлыста[305], а чистого пенничка![306] – куражливо, в тон ему, кинул свою реплику в махорочный туман повеселевший Ванька и потёр ладошками: – Козырный прикуп, робя!

Угодливый Лазарь тут же подскочил к ним с плоской бутылкой из зелёного стекла. Жибинин сам начал разливать дорогую казёнку[307] – медленно и весьма экономно. Но Ванька был начеку. Аккуратно прижал пальцем горлышко бутылки к краю посудины. Настойчиво протянул:

– Налива-а-й. Не жмоться. Краёв не видишь, чё ли? Не перебачишь[308].

Выпили по одной. Неловко помолчали. Бекетов досадливо крякнул, грозно сдвинул широкие брови к переносью, тряхнул спутанными вихрами:

– Ну, и пошто никак не уймёшься? Пошто опять кабалишь честной люд?

Вербовщик заюлил, пряча лисьи глазёнки от прямого тяжёлого взгляда.

– Не извольте беспокоиться… Эт мой знакомец… Баба у него рассыпалась дитёнком, вот и празднуем.

– А вот мы сейчас нальём тебе, как богатому, до полнова удовольствия[309], правда сама и выскочит. – Ванька лукаво подморгнул товарищам, по-хозяйски щедро разлил водку по кружкам. – А ну, робя, обласкаем доносителя по-нашенски?

Он залпом выпил, громко выдохнул, ринулся к Пашке и схватил его за грудки. Сцепившись, как драчливые петухи, они упали и покатились по заплёванному полу под бряканье кандальных цепей. Наконец, Сиверцев оседлал противника и начал волтузить его кулаками.

– На те, падла, на! Будешь знать, как обманством заниматься, – цедил сквозь зубы разбушевавшийся карманник.

Кабатчик у стойки предусмотрительно прятал бутылки под прилавок. Ему ли не знать, что пьяные драки для казённого питейного заведения – дело привычное, но шибко затратное. Хмельные картёжники бросили игру, развернулись в сторону кандальников и увлечённо наблюдали за побоищем, подначивая и делая ставки на победителя. Одобрительно хмыкали, вскрикивали, возбуждённо подталкивая друг друга локтями:

– Эк, как пичужат каторжане заводского нанимателя.

– И поделом ему! Есть Господь на небеси.

– Отлились волку овечьи слёзы.

Тихон Бекетов понял, что надо срочно прекращать всё это, нагнулся, поднял за шкирку избитого вербовщика, засунул руку ему за пазуху, вытащил кабальный договор найма. Не давая тому встать, с завидным спокойствием порвал документ на мелкие клочки.

Мирон кивком одобрил сие, но, тщательно собрав оборвыши, засеменил обратно к столу. За ухо приподнял над столешницей лысую башку безмятежно дрыхнувшего сермяжника и подсунул бумажные обрывки под мятую, слюнявую щёку. А соседям строго наказал:

– Очухается, дурмень, покажьте сию гумагу и скажите, что Мирон Петров шибко не советовал ему боле с Павлом Жибининым дела иметь. Пущай послухает старика, коли не хочет по миру с протянутой рукой пойти. Не велел мол, вот и всё…

Он раздумчиво пожевал лиловыми губами и горделиво добавил:

– И пущай Бога молит, что мы ему вовремя подвернулись, а не то б…

Прослезившись, он безнадёжно махнул кандалами. А в это время голос Бекетова продолжал раскатисто греметь над огненными патлами Жибинина:

– Признавайся, вонь толчёна, где твоё поганое зелье?

– В нутряках пошуруди, – подсказывал запыхавшийся Ванька. – Я видел, как он мешочек с порошком во вторяк[310] запрятал.

Вывернули карманы овчинного ергака, нашли отраву в бутылочке.

– Ну, я вижу, сквернавец, наш урок те впрок не пошёл. Здря рудари тя пожалели. – Бекетов схватил его за грудки, замахнулся клешнёй и дохнул прямо в лицо потаённо больным вопросом: – Сказывай, вражина, что с Аграфёной?

– Откель мне знать! – отчаянно взвизгнул Жибинин. – Отказался я от неё. Мобуть, контора на плотину отправила робить.

– Ну, гнида, прибью! – Бекетов не успел опустить кулак на вербовщика, как рядом вырос перепуганный кабатчик.

– На улицу, мил-сударики! На улицу! Не иззоряйте, Христа ради! Не своим торгую, казённым.

– Помогитя! Спаситя, люди добрые! – завопил вербовщик, когда Тихон и Ванька подняли его под мышки и потащили к двери.

– Харэ разводить бодягу! – зло подтолкнул визгуна в спину Мирон, развернулся к публике и почти ласково объяснил: – Барину душно. Барин хочет прохладиться.

И вытолкали обманщика в сумрачные, холодные сени. Тихон здесь приметил висевший на стене пастуший кнут, а Ванька разглядел стоявшие в углу, в небольшом бочонке, высокие, свежие прутья – заготовку для плетения корзин. Тихо возликовал и, выбирая прутья потолще да покрепче, подхватил издёвку Мирона:

– Прости великодушно, барин, что обедню те спортили. Ну, так мы не звери какие, накормим. Угостим от души «берёзовой кашей»…[311]

И хрипло пообещал Жибинину на ухо:

– Ох, и попляшешь щас, чёртово отродье!