Сухоруков сидел в конторе в горьком раздумье. Застыл за своим столом и экстренно вызванный, чем-то испуганный писарь. Гнетущую атмосферу ожидания нарушил Пашка Жибинин, ужом скользнувший в кабинет управляющего. Он виновато вжался в угол и, отквасив губы, жалобно шмыгал носом, в который раз слёзно перечисляя утраченное добро. Но управляющего мало занимали убытки поселенца. Беглецы-бунтовщики! Вот кто беспокоил его, кто подвесил на волосок и решал его дальнейшую судьбу. Объясняйся теперь с горластым минусинским городничим, который сразу каверзы почнёт учинять: «Мол, отчего это, любезнейший Артемий Захарович, у вас на заводе вдруг пошли возмущения-с? В чём тут корень зла? Не в вашем ли неискусном управлении-с? Не оправдали, голубчик, не оправдали…»

Артемий так живо представил эту сцену, что не услышал, как хлопнула дверь, и в помещение широким шагом вошёл курагинский старшина Демид Спиридонов. За ним, с оживлённым гомоном, втиснулись остальные дружинники, подпирая в бока винтовками объявленных к поимке беглецов. Довольные тем, что взяли каторжан без шума и пыли, курагинцы даже не удосужились связать им руки. Вели, как гостей к праздничному столу. Завершали толпу ирбинские караульные, которые всё же предусмотрительно остались в сенцах и на крыльце конторы.

От изумления Сухоруков открыл рот и медленно поднялся со стула.

– Примай, Артемий Захарович! Твоя пропажа? – лукаво вопросил Демид и с силой вытолкнул вперёд сначала Тихона Бекетова.

Сухоруков шлёпнулся на стул и невольно втянул голову в квадратные плечи. Верзила-дезертир глыбой навис над ним, давя тяжёлым взглядом сверху на мясистый затылок. Но Артемий пересилил себя, задрал разгневанное лицо вверх и столкнулся с оскорбительно нераскаянным взглядом долговязого крамольника. Не выдержал и перевёл часто мигающие, мгновенно сузившиеся глаза на других соучастников побега, которые робко выглядывали из-за широкой спины Бекетова. Корявый молодчик с показным раскаянием опустил патлатую голову и ковырял пальцем замызганный мех бобрового шалевого воротника. Старик с жидким мочалом седенькой бородёнки беспокойно топтался на месте, болезненно дёргал головой и почтительно мял в руках шапку-долгушку.

Демид, не мешкая, достал из-за пазухи приказную бумагу, сунул её под нос управляющего. Управляющий машинально поблагодарил старшину, даже не спросив, каким же это чудом взяли беглецов. И только, когда шумные курагинские мужики покинули кабинет, в наступившей тишине Сухоруков кивнул писарю, – мол, пиши протокол, – передёрнул плечами и снова обрёл дар речи.

Он сурово сдвинул брови к переносице, отчего выпуклый лоб ещё резче прорезали глубокие морщины. Устало прохрипел:

– Почто в побег ударились? Не оттого ль, что убили фельдфебеля Щербатова?

Бекетов угрюмо молчал. Вдруг из-за его спины выскочил Ванька Сиверцев и бойко затараторил:

– Никак нет, господин хороший. Про офицера нам ничего не ведомо, а побежали от голодухи.

– А откуда у вас его фляжка?

Карманник удивлённо округлил глаза:

– Кака чеплажка?

– Серебряная, орлёная.

– Сроду такую в глаза не видели, – отпирался ушлый острожник.

– Жибинин у вас её видел, – настойчиво допытывался Артемий Сухоруков, кивая в угол, куда забился доносчик.

Но Ванька и не думал признаваться:

– Так он, поди-ка, сам и тиснул чеплажку у офицерика. А нами прикрывает свою покражу.

Жибинин онемел. Он беззвучно разевал рот, выпучив глаза на наглеца. Потом брякнулся на колени и пронзительно заверещал:

– Поклёпничают, мерзавцы! Покорнейше прошу, не верьте им.

Сухоруков медленно переводил бесцветные глаза с одного проходимца на другого и думал: «Может, и впрямь обломыш на башку фельдфебелю свалился?»

Вдруг перед глазами, как живой, предстал субтильный Марк Щербатов и с немым укором уставился на управленца. Артемий мысленно отмахнулся от неприятного призрака офицера: «Отвяжись. Пускай словесный суд насчёт тебя дознаётся. А мне недосуг. Тут досаднее происшествия зачались». Так же досадливо он отмахнулся и от вербовщика:

– Замолчь. Опосля с тобой разберёмся.

Управляющий испытующе взглянул на Бекетова, угадав в нём зачинщика смуты в посёлке.

– А верно ли, что ты рударей на бунт подбивал?

Бекетов угрюмо ответил:

– Волю силой добывать надо.

– Во-олю? Ишь, чего захотел, – ехидно прищурился на него Сухоруков. – Воля господину, а неволя рабу.

Из-за спины Тихона выступил Мирон Петров и назидательно воздел заскорузлый палец к потолку:

– Не по Божьей воле, господин хороший, так обустроено на земле. Ибо заповедано Христом: «…не притесняй и не угнетай человека».

– А головы за крамолу лишиться не хотите? – с издёвкой процедил Артемий.

– Смелым Бог владеет, – угрюмо возразил ему арестант.

– На что вам жизнь, варначьё? – загорячился Сухоруков. Осмелился и вышел из-за стола, оглядел их с ног до головы, презрительно дёрнул карманника за рукав васильковой шубы. – Ишь, обрядились в чужие манатки, как в свои.

Вспомнив что-то, вернулся, выдвинул ящик стола, достал оттуда письмо и с раздражением бросил на столешницу.

– Вот. От лавочника Патюкова из Берёзовки пришла жалоба на грабёж. От вас одна пагуба людям.

– Крестьян не забижали. Грех то смертный – бесправного трудника обирать, – сдержанно и серьёзно возразил Бекетов.

– А лавочников, значит, забижать можно? – сердито забавляясь прямодушием арестанта, передразнил Сухоруков.

Дезертир убеждённо заявил:

– Можно, ежели не по правде людской, не трудом богачество нажито.

Управляющий выкатил на каторжника бесцветные глаза:

– Совсем распоясалось отребье! Того гляди и меня грабить придёте?

Тихон немного помолчал, а потом бухнул тяжеловесно:

– Придём.

Артемий взвился, точно каторжанин ему каменюгу «рудного образчика» на ногу обронил:

– А меня-то за что? Поди-ка богачество мне не с неба упало. Тружусь дённо и нощно. Как говорится, чёрствый кусок трудового хлеба в поте лица своего…

Бекетов сжал кулаки:

– Верно, трудишься, Артемий Захарович. Да тока и твоё богачество неправедно нажито. Деньга твоя греховная, потом и кровью каторжанина политая. Ты ж всех трудников-рударей без продыху долгами задавил. Не будет те людскова прощенья, кровосос!

От такой наглости сердце управляющего гулко бухнуло кузнечным молотом. Сухоруков с размаху хрястнул кулаком по столу:

– Немедля-я-я! Заковать в цепи. Всех в колодничью избу!

Вбежали караульные солдаты. Ружьями стали выталкивать к двери Мирона и Ваньку. Один солдат вцепился в рукав чёрной «барнаулки» Бекетова. Другой попытался заломить ему за спину другую руку. Тихон вспыхнул, как дерево, в которое ударила молния. Яростно сверкнул глазами и рванулся из рук солдат:

– В че-епи? Не зама-ай!

Точно разъярённый медведь, обложенный охотниками, он раскидал солдат и стремительно метнулся к стене, на которой висел Патюковский «раритет». Сорвал с гвоздя заточенную заводским кузнецом саблю Ермака.

Вжи-и-к! Угрожающе свистнуло в воздухе острое лезвие. Бунтовщик отбросил ножны, зверски ощерился, очерчивая клинком смертный полукруг:

– Пер-р-рвого же, кто коснётся меня, зар-р-рублю до смерти!

Солдаты шарахнулись в стороны. Пашка Жибинин и писарь забились от страха под стол. Ротный старшина вылупился на Сухорукова немым вопросом – стрелять или нет? Бледный управляющий сполз рыхлой спиной по бревенчатой стене, как по стиральной доске, и грузно осел на пол. Он немо тыкал коротким пальцем в разбушевавшегося арестанта. Наконец, еле просипел:

– Не стрелять! Брать живым!

Солдаты с опаской начали продвигаться к тяжело дышавшему Бекетову. Ротный взялся увещевать бунтаря:

– Будя буянить, паря! Сдавайся безартачно, пока беды не наделал. Из конторы тебя всё одно не выпустим.

– Не подходи! Всем бошки пообрубляю! Что? Желаете спробовать на себе сабельку, душегубы? Туточки теперь ваша смертушка! В ней, родимой, вся силушка каторжанская!

Бекетов вихрем закрутился на одном месте, расчищая путь к выходу. За его могучей спиной укрылись и шли на полусогнутых Ванька Сиверцев и Мирон Петров. Но вдруг старик неловко высунулся вперёд и попал под взмах сабли. Остриё наотмашь полосонуло по дряблой щеке и с силой воткнулось в плечо, разорвав дублёную кожу козлиной шубы. Мирон громко вскрикнул и слабо пошатнулся. Недоумённо заморгал глазами, зажимая сморщенной ладошкой рану на левой щеке. Из-под тёмных пальцев заструилась багровая кровь. Бекетов резко обернулся и увидел слёзный, укоряющий взгляд старика. Вздувшиеся желваки разбушевавшегося бунтаря сразу резко опали. Мускулистая рука дрогнула и бессильно опустила клинок. Бекетов крепко выругался и с отчаянием швырнул оружие к ногам старшины. Управляющий, что полз на карачках от стены, пронзительно завопил:

– Хвата-а-й бунтовщика-а-а! Вяжи-и-и!

Солдаты развернулись от порога, кучей навалились на буйного арестанта, подмяли под себя, повязали кушаками. Ваньку и Мирона уложили рядом.

– То-то же… – проворчал в усы старшина, подбирая брошенное на пол оружие. Заботливо протёр саблю. Глубокомысленно заметил: – Вострая какая! – вложил оружие в ножны и повесил на место. – Спрятали бы вы её, Артемий Захарыч, от греха подале. А то ведь сама в руки просится.

– Не об том печёшься, ротный, – поморщился управляющий, с трудом заползая на стул. Он грузно навалился локтями на зелёное сукно, отёр рукавом ледяную испарину со лба. Павел Жибинин, робко сидевший в своём углу, подсунулся было к нему угодить сочувствием, но Артемий с досадой рявкнул подхалиму:

– Немедля за кузнецом и за лекарем для старика. А то не дотянет до места. Отписывайся потом: что, да как, да почему…

И строго распорядился в сторону старшины:

– Всех острожников в кандалы и на ночь в колодничью. Завтра с утра курагинская команда пусть возьмёт на заводской конюшне телегу для смутьянов. И, не мешкая, в путь, в минусинскую тюрьму. Прочь с завода крамольную заразу!

Когда арестантов увели, он перевёл дух, взял гербовую бумагу, но понял, что трясучка не прошла и сам он письмо не напишет. Протянул бумагу писарю, и тот подобострастно зашаркал к столу начальника. Через минуту Сухоруков уже преобразился – встал, подтянулся, заложил руки за спину и начал диктовать, меряя шагами строчки отчёта:

«Его Благородию, господину дворянскому Заседателю Терентьеву из Ирбинской конторы от 1824 года октября 5 дня.

Заводская контора имеет честь доложить о поимке беглых разбойников – Тихона Бекетова, Ивана Сиверцева и Мирона Петрова.

Сии злоумышленники учиняли развратные и нарушающие общественное спокойствие поступки в заводском посёлке и опасно подстрекали заводских рударей на бунт.

Бумага выдана для препровождения оных в Земской суд к поступлению по Закону».

Вдруг, что-то вспомнив, Сухоруков задумчиво обратился к писарю:

– А скажи-ка мне, канцелярская твоя душа, каким таким манером разбойники добыли долговые бумаги в закрытой конторе? Замок не сбивали. По полкам не шарили. Следов беспорядка не обнаружено. Уж ли…

Он поднял суровый взгляд на бледное лицо писаря, застывшего на миг с пером на весу. Его рука предательски дрогнула. Плюх! И чернила съехали на лист, образовав на гербе большую кляксу. Писарь увидел в том недобрый знак и побледнел ещё более. Управляющий позеленел в цвет сукна на столешнице. Прошипел:

– Ответствуй, крысёныш!

Писарчук бухнулся на колени, пополз к сапогам начальника, моля о прощении. Долго и путано выл о больных родителях, о голодных братьях и сёстрах, молил о пощаде и, наконец, вывернув карман, протянул на ладони графскую серебряную фляжку с гербом. Сухоруков всплеснул руками и задохнулся от возмущения:

– И за эту безделицу… ты, как за тридцать серебряников… с потрохами продал меня…

Чеканный двуглавый орёл невозмутимо гордо зрел на каждого, призывая мощными крылами к общему миру. Не то магия рисунка подействовала, не то управляющий просчитал наперёд будущий ревизорский гнев и смирился с убытками, не то просто пожалел бедолагу, но наказывать его не стал. Вернулся к столу, велел переписать документ. А когда писарь безропотно аккуратно исполнил свою работу, поставил подпись, заверил печатью и отослал его вручить письмо курагинскому старшине Демиду Спиридонову. Провинившийся подчинённый, не поднимая глаз, схватил одёжку, шапку и ринулся к выходу. Сухоруков вслед побарабанил нервными пальцами по столу. Устало выдохнул в спину выходящего:

– А фляжечку-то оставь. Будя с тебя и моего прощения…