Курагинский сельский старшина Демид Спиридонов, сорокалетний кряжистый мужик с лукавыми серыми глазами и пористым вислым носом, ещё с вечера артельно рыбачил себе в удовольствие новым неводом. Сам старшина был мастером-сетевязом. Его изделия славились на всю округу особой прочностью. А тут изладил невод с новым секретом – из неразрывных двойных конопляных нитей. В середине сети уёмистый мешок мотни[296], по сторонам – два широченных ячеистых «крыла» с толстыми канатами. По верху – вырезные поплавки с особыми потайными значками в виде кружочков с точечкой в серединке. По низу грузила – камни, оплетённые берестой, с такой же скрытной приметинкой. Демид понимал, что с таким длинным неводом в одиночку рыбная ловля несподручна. Хочешь не хочешь, а помощники нужны. Десять односельчан охотно откликнулись на призыв обновить сеть и разжиться свежей рыбой. Вот и поехали с ним на реку Тубу на трёх телегах с низкорослыми выносливыми лошадками.

И работа закипела. На вечерней зорьке растянули невод жердями-норилами. Под крепко солёные озорные шуточки-прибауточки развели на берегу костерок. К ночи проверили невод первый раз. Рыба пошла кучно. В основном окунь, щука, хариус, ленок. Ближе к рассвету вытащили второй заброс. Не успели порадоваться богатому улову, как прискакал нарочный с Ирбинского завода с приказом управляющего Сухорукова. Старшина Спиридонов прочитал гербовую, с круглой печатью бумагу, от досады крякнул и, что с ним бывало крайне редко, крепко выматерился:

– Тьфу ты, в бога, в душу мать! Ноги бы этому варначью поотрубать, шоб не бегали. Такую рыбалку спортили!

Но делать нечего. Огорчённые артельщики свалили улов в одну телегу, накрыли дерюгой. Мол, вали валом, потом разберём. Попрыгали в телеги и поехали по домам вооружаться ружьями. Наказали домашним разобрать по избам пойманную рыбу. Верхом на свежих лошадях курагинцы поспешили в Малую Ирбу, вслед усталому и недовольному нарочному. А как тому быть довольным, ежели приказ вернуться в ночь не выполнен. Пока в Курагинское доскакал, пока прознал, где старшина, пока нашёл место рыбалки, пока вернулись в село, собрались, коней обуздали – уже утро, тут как тут, воссияло на новый день. Правда, сквозь густую пелену холодного тумана. И галоп пришлось сменить на иноходь. Но не знал, не ведал недовольный ротный, что именно это злосчастное природное обстоятельство сыграет вооружённой команде на руку.

Беглецы, остановившись в подлеске и прождав Аграфёну целый час, забеспокоились не на шутку. И пошёл меж ними разлад. Сиверцев заворчал, подбивая товарищей драпать без Аграфёны. Мол, баба с возу – кобыле легче. Бекетов упрямо велел ждать. Мол, паскудно это – бросать женщину на растерзание острожному начальству и жибининской убойной злобе. Мирон покашливал, помалкивал, понимая, что и так, и эдак – всё не так. Время упущено. Скоро утро. Подумал-подумал, да и предложил:

– Слышь, солдатик. Кумекаю я, коль Аграфёна не вернулась, стало быть, не может. Что-то не срослось. Не бойся, она баба умная. Выкрутится и затихарится где-нибудь. Не пропадёт.

Тихон хотел что-то возразить, но старик похлопал его по коленке:

– Да не кипи ты! Потом найдётесь. Теперь слухай дале. Сколь времени прошло, а погони от Сухорукова нет. Значится, будет только поутру, когда рыжий чёрт побежит жалиться на грабёж. Стало быть, надобно нам подаваться в своё зимовье сейчас. Чаво ждать, кады солдатня проснётся. А?

Бекетов не ответил. Сжал губы, схватил поводья и шоркнул по бокам застоявшейся лошадёнки. Сидевшие на краю повозки Ванька и Мирон от неожиданного рывка дружно повалились на узлы и мешки. Мирон охнул, схватился за грудь, а Сиверцев с наигранным возмущением рассмеялся:

– Эй, потише, бузуй! Чай, не картоху везёшь…

– Да уж лучше бы картоху, – буркнул себе под нос Тихон и повернул лошадь к выезду на острожный тракт. – Господи, спаси и сохрани любу мою, Аграфёнушку! Но, родимая!

Огрел посильнее кобылку, вымещая на несчастной зло на себя самого: предал, бросил, нарушил крепкое слово. Чувствовал всем своим нутром, что в этот миг потерял единственное, ради чего можно было терпеть все каторжанские передряги…

Не дождавшись согласия Саньки Пугачёва, Аграфёна вскочила со стула, закрутилась по избе, собирая в дорогу семинариста. Тот бродил за ней, явно сомневаясь в том, надо ли ему подаваться в бега. В конце концов, он жизнь вербовщику спас. За это можно другие грехи простить по-божески, а то и отблагодарить.

– Так ты чего? Взапятки, чё ли? – удивилась Аграфёна, остановившись у окна. Стала завязывать узелок на лавке, случайно глянула во двор и увидела огни, плывущие к воротам. Сообразила, что это идут вооружённые солдаты с факелами. И уж хозяин непременно с ними. Мгновенно обмякла, осела на лавке с узелком в руках:

– Ну, вот и всё! Поздно ужо в бега.

Санька подпрыгнул к окну, беспорядочно заметался по избе, а потом бросился к двери.

– Куда, божедурье? – Аграфёна устало сняла платок, провела ладошкой по волосам. – Прям в солдатские объятия…

– А вот им калач на Пасху! – выкинул огромный кукиш Санька и по-свойски подмигнул Аграфёне: – Бог не выдаст, свинья не съест. Сама посуди, поселенцы сговорились в изъятии у клятого вербовщика вещей и муки не признаваться. Мол, ничего не знаем. С перепою, мол, запьянюга честной люд оговаривает. А его слово против мирского – плевка не стоит. Вещи попрятаны, мука с тёртым корьём перемешана. Ничего не докажет рыжий чёрт!

Он остановился перед Аграфёной, мягко наказал:

– А ты, дева, сделай вид, что ничего не знаешь. Мол, пришло и ушло варначьё. А куда? Не ведаешь. Какой с глупой бабы спрос? Ну, прощевай, не поминай лихом.

И юркнул за порог. Незаметно выскочил за воротчики, по-пьяному крякнул, сбил шапку набекрень, притворно зашатался и неверной походкой побрёл, упираясь ладонями в заплот и бурча охальные частушки. На секунду остановился, бросив косой взгляд на солдат. Шатаясь, наглядно справил малую нужду и вовсе пополз вдоль забора на карачках, продолжая сорить отчаянно развесистым матом. К тому же ночка-подруга надёжно скрыла личину прохожего. А поскольку солдаты с вербовщиком шибко спешили, дознавать пьяницу им было недосуг. Вот и паясничал Санька в своё удовольствие. Видел бы Ванька Сиверцев, обзавидовался бы…

Когда хлопнула входная дверь, Аграфёна вздрогнула и нечаянно выронила веретёшко из ослабевших пальцев. В избу ворвались горящие исполнить приказ солдаты, жаждущий расправы горько потерпевший Жибинин и невозмутимый в законности правосудия Артемий Сухоруков. И растерялись, увидев уютную, прибранную комнатку, тепло укутанную слабым светом свечи. В центре, на домотканных половиках стояла прялица, за которой сидела в скромном, узорном наряде, нескромной красоты молодая женщина. Она спокойно подняла веретено и невозмутимо продолжила прясть шерсть. И никаких следов разбоя, ни самих разбойников не наблюдалось.

Первым опомнился хозяин. Подскочил к Аграфёне, замахнулся и завопил:

– Говори, лярва, где твой полюбовник? Где варначьё?

Руку его остановил вспыхнувший мстительным огнём чёрный взгляд. Но тут же спокойно и даже равнодушно женщина пожала острыми плечиками:

– Я почём знаю? Твои то были гостенёчки. Не я их в дом притащила. А ты, непутёвый. С тебя и спрос, любезный хозяин.

Пашка растерянно оглянулся на вооружённых людей, что прибавило ему храбрости, и вновь завопил:

– Полно брехать! Отогрел змеюку за пазухой. Полюбуйтесь-ка! Помогала полюбовнику иззорять меня. Тащите паскуду на каторжны работы.

– О как! – недовольно фыркнул управляющий и наградил хозяина ядовитой улыбкой: – Опять изволите приказывать? Не забывайтесь, голубчик! А кто обещал мир и лад, когда брал сожителку?

Он прошёлся по избе, заглянул в опочивальню, в пустую горницу.

– Ну, раз у тебя, окромя визгопряхи, других бунтовщиков нету, так и делать тут нечего. – Сухоруков круто развернулся к порогу, скомандовал солдатам: – Кругом! Во двор шагом арш! Осмотреть, обнюхать всё тщательнейшим образом!

И снова повернулся к Жибинину, осевшему на лавку в растерянном бессилии. Пригрозил:

– Что? Теперь прикинулся одохлиной?[297] Знай, ежели не найдём бунтовщиков, ответишь за навет по всей строгости закона. Пойдёшь соучастником, дырявая твоя голова…

Во дворе солдаты осмотрели всё. Бунтовщиков не нашли, зато обнаружили в амбаре полный разор, в конюшне – отсутствие упряжки с молодой кобылкой, а на дворовой земле, как и свидетельствовал вербовщик Пашка Жибинин, – большое пепельное пятно от костра, где жгли бумаги. Сухоруков в бешенстве приказал всем вернуться в заводскую контору для продолжения следственных действий. Забрали с собой и Аграфёну на допрос с пристрастием. К тому же с часа на час ожидали курагинскую команду.

Ротный старшина, нарочный из Малой Ирбы, и курагинский старшина Демид Спиридонов ехали рядом во главе конного отряда. Демид теперь сердился не на гербовую бумагу с приказом, а на туман, который свалился на их голову и быстро густел. Лошадей то и дело приходилось придерживать, ибо на дороге, уже в двух метрах от них, не было видно ни зги. Нарочный, видя, что к его собственному неудовольствию прибавилась злость старшины, исподволь завёл разговор об его мастерстве по части сетей. Не лаяться же, в конце концов, всю дорогу. Но и это особо не помогло. Правда, Демид чуть оттаял и проворчал уже мягче:

– Сети-то знатные, а рыбалка случилась хреновая!

И снова взъярился, сначала на бунтовщиков, потом на караульного старшину-раззяву и его солдат-недоумков, прозевавших беглых каторжников. И настолько увлёкся, что не заметил, как его вороной чуть не врезался во встречную повозку. Конь тихо-радостно заржал, и встречная кобылка весело ему ответила.

– Тпру-у-! – обескураженно стянул поводья Тихон Бекетов. – Приехали…

Врасплох застали и мирно спящих на узлах беглецов. Те не произнесли ни звука. Только хлопали сонными глазами. Старшина караульной службы острога сразу признал их, крикнул курагинцу:

– Слышь, Демид? Говоришь, плохая рыбалка? Глянь, какая рыбина в твои сети попала! Это ж наши «крестнички»! Каков улов!

– М-да-а… Улов знатный. Без погони. Без единого выстрела, – подивился случаю Демид и почесал в затылке: – Похоже, я зря туман-то клял. «Сеть» из него справнее моей конопляной, однако.

Всадники окружили повозку, развернули, и все дружненько направились в Малую Ирбу. По мере того как рассеивался утренний туман, окончательно рассеялись и надежды беглецов. Могли, да не успели вскинуть для обороны трофейную винтовку. Могли, да не успели сигануть в тайгу под покровом тумана. Полная невезуха!