В пустом дворе мирно догорал костерок. Но суматоха была такая, будто в огонь, наоборот, подлили масла. Общим советом беглецы решили немедля покинуть поселение, покуда весть о беспорядках не достигла ушей управленцев. Спешно собирали пожитки, еду, питьё и укладывали в повозку, о которой поведала горящая местью Аграфёна: «Пущай изверг на своей шкуре почует, каково это быти в разоре». И сама начала запрягать молодую кобылку, коей так дорожил Пашка Жибинин. Прижатый к перилам крыльца, тот, скрипя зубами, наблюдал за суетой и тихо исходил злобой.
Бекетов, проходя мимо, озадаченно воззрился на него:
– Ну что? Пора в погреб, однако.
– Больно надоть! – недовольно буркнул пробегавший мимо с узлом Ванька Сиверцев. – Лучшей в бане его закрючить, и вся недолга. Вой, не хочу. Одной собакой на деревне больше, одной меньше. Никто не обратит внимания. У-у-у-у! – изобразил собачий вой Ванька-скоморох и, обнимая любовно узел, двинулся зигзагами, на полусогнутых, к повозке: – У-у-у-у!
– Истинно глаголет, потешник! Пущай грехи отмоет нехристь! – прогудел из темноты семинарист Санька Пугачёв. Он успел сгонять до дому, сбросить барахло и вернуться на разбойный шабаш. На удивлённые взгляды беглецов вывернул ладони: – А что? Думаю, можа, подсобить чем надобно? С божьей помощью оно завсегда сподручней.
– Воистину глаголешь! – передразнил его Мирон и поручил отвести пленника в баню, хорошо запереть и охранять, пока сами «мстители», наконец, не оттрапезничают по-людски. Почесал в затылке и неуверенно добавил: – А ближе к утру и отпустишь, как миряне порешили. Авось не выдаст. Страх за живот, однако, сильнее всякого иного.
На том и сошлись. Ванька Сиверцев и Мирон Петров вернулись в избу. Санька Пугачёв, прихватив для острастки охотничье ружьишко хозяина, повёл его огородной тропой в баню. Тихон, глядя, как Аграфёна выводит из конюшни готовую упряжку, отметил мимолётом, что такая повозка на длинных дрогах, пожалуй, уместит всех, и решился подойти ближе. Деловито подтянул подпругу, исподволь, застенчиво глянул на разгорячённую женщину. Залюбовался. Мягкая серая шалка свалилась на плечи, растрёпанные пушистые волосы прилипли к лицу, прикрывая запекшуюся кровавую струйку. Несмело шагнул к ней, шершавой ладонью бережно отёр пот с небольшого извилистого шрама на смуглом лбу.
– Обмерла-то как вся. Больно, чай?
Аграфёна не ответила. Только обожгла его настороженным взглядом. Тихон простительно улыбнулся, с потаённой лаской подумал: «Ну и зор. Глянула, как в затяжину[294] душу затянула». И сам потянулся к ней – так захотелось обнять, пожалеть, приголубить. Но Аграфёна вскинула голову, отпрянула от него и насмешливо-грубо спросила:
– Засвирбело, чё ли? Для хорошего кота и в сентябре март? Не успел глаза об меня обогреть, а ужо ластишься. Знаю я вас, кобелей!
Бекетов покраснел. С обидой выпалил:
– Эх, дева! Не лезь в занозу. Я ж к тебе от чистого сердца, по-человечьи. Не хошь, так не надо мне от тебя ничего такого…
Он понурил голову, погладил лошадиную холку и неожиданно для себя с прорвавшейся тоской признался:
– Бабами пропащими всегда брезговал, но, видит бог, от души жалел и худа им от меня не было.
Широко перекрестился и горячо продолжил:
– Знаю по мамке своей, не от хорошей жизни бабы себя в грязь роняют. Жалеть-то я жалел, а вот желанницей до тебя ни одна мне не была. Ты же ещё на этапе сердце мне насмерть захлестнула. Признаваться не хотел, уж больно колючая. Как на духу говорю, сроду со мной такого не было.
Он порывисто схватил её ладонь и притянул к бьющемуся под рубахой сердцу. Басовито зарокотал, стараясь умерить свой голос:
– Истинный крест! Жалеть буду, от паскудства обороню, покуда жив буду. Без обманства баю, потому как обещать мне боле нечего.
Бекетов запнулся и, затаив дыхание, ждал, жадно ловя пронзительно-испытующий взгляд Аграфёны. Вдруг в её лице что-то неуловимо дрогнуло, и она с удивлением почувствовала, что впервые за долгое время ей приятно прикосновение горячей жилистой мужской ладони. В сердце, обугленном былым предательством мужчин, вспыхнула крошечная искорка доверия. Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась горячими губами к жёсткой щетине на побледневшем лице. Слабо покачнулась и уткнулась в широкую тёплую грудь. Не выдержала, разрыдалась, выплёскивая из души всю накопившуюся горечь каторжанской бабьей доли. Тихон осторожно обнял её, прижал к себе, поцеловал пахнущие полынью волосы и, боясь спугнуть неожиданный порыв, продолжал торопливо увещевать:
– Ешё хочу молвить, Аграфёнушка. Не стану люб, обневоливать не буду. Вольному воля на все четыре стороны. А коли буду по сердцу… как явится оказия, законно обрачуемся. Слово моё крепко.
Он приподнял за подбородок заплаканное лицо и не выдержал, сам впился в пухлые полуоткрытые губы, что чутко откликнулись – не могли не откликнуться – на проснувшийся, отчаянный, вечный зов плоти.
В избу вернулись притихшие, с припухшими губами. Боялись выдать себя. Но по счастливому сиянию глаз товарищи сразу смекнули о любовной лихорадке меж ними. Сиверцев понимающе подмигнул, глумливо спросил:
– Обжимались, чё ли? Ну, ну! Эт дело заразливо. Ухажёр! Можа поделишься с товарищами по-братски?
Бекетов встревоженно оглянулся на идущую следом женщину. Светлые искорки в глазах Аграфёны сразу же потухли. Лицо помертвело, вновь стало замкнутым и отчуждённым. Тихон гневно сдвинул к переносице брови, шагнул к похабнику, сгрёб за грудки и угрозно захрипел:
– Зубы, чё ли, давно не считал? Могу помочь. У меня не заржавеет. Так гвоздану, до конца жизни шепелявить будешь. А вздумаешь, хотя б пальцем, Аграфёну тронуть – зашибу! Усёк?
Сиверцев втянул голову в плечи и, разумеется, безоговорочно поверил. А на лице Аграфёны мелькнула благодарная улыбка. Бекетов, не остыв, сразу же объявил о намерении увезти Аграфёну с собой в тайгу. Ванька Сиверцев присвистнул, а Мирон одобрительно кивнул головой. Полагая вопрос решённым, вернулись к сборам. Не забыли, отвалили Саньке-семинаристу снеди и брожжонки со своего стола. Чтоб не скучал да поминал добрым словом. Повеселевший караульщик прикрыл за ними ворота и поспешил на свой пост, к нечаянной хлебосольной вечерне.
Ночь уже вступила в свои права, накрыв тяжёлым одеялом сна глухое таёжное поселение. По улице ехали тихо, не привлекая внимания чужих ушей. Лишь слегка пофыркивала кобылка, досадливо топоча по укатанной в твердь дороге. Но даже собаки не обращали на это внимания, забившись в будки и поджав хвосты. Всё погрузилось во мрак. Вдруг Аграфёна попросила остановиться. Сказала, что ей надо вернуться. Мол, забыла кое-что. Мол, скоренько обернётся и чтоб ожидали её за околицей, на повороте, в подлеске. Никто не успел и слова произнести в ответ, как она соскочила с повозки и растворилась в темноте.
Тем временем Санька Пугачёв радовался сытной трапезе, сидя на широкой скамье у входа в баню. Жирник, поставленный на плаху скамьи, слабо освещал небольшой пятачок двора. Но семинаристу более не требовалось. Мимо рта ни разу не пронёс. Ел, пил в своё удовольствие, то и дело крестя ненасытный рот и не обращая внимания на нудное нытьё пленённого вербовщика. «Ну его! Не то бранится, не то молится». Но вот всхлипы прекратились. Замер и Санька, остановив на полпути к усам полуштофик с брожжонкой. Прислушался. Тишина. «Почивает, однако. Слава богу!» Спокойно опрокинул горлышко в зобастое горло и чуть не захлебнулся. Громкий стук ногами, сопровождаемый отборной бранью, сотряс готовую сорваться с петель не очень надёжную дверь.
– Чего бузишь, антихрист? – недовольно спросил семинарист, хватая ружьё. – Велено до утра тя надзирать. Смирись, не то сам упокою…
– Пусти во двор до ветру. Брюхо крутит, – донеслось из-за двери.
– Ищи дурей себя! Я тя выпущу, а ты свинтишь куда-нибудь, – не соглашался Пугачёв.
– Побойся Бога! Скрутило, ажно невмочь, – заныл снова Жибинин. Но вдруг его голос переменился, стал вкрадчивым и липким, как сладкая патока: – Хочешь, я тебе тридцать рублёв дам? Я их до случая упрятал.
Пугачёв снова поперхнулся:
– От бисово племя! Знает анчутка, где у нищего чутко… Лады. Бай, где заховал цари-колёсики?
– В огороде и закопал. Тока словами не объяснишь, показывать надо.
Санька заколебался, но соблазн был слишком велик. Он не выдержал искуса, открыл баню, едва не споткнувшись о лежащего у порога, связанного по рукам Жибинина. Тот корчился и жалобно кривил конопатую рожу. Санька поставил его солдатиком, совсем не по-божески предупредил:
– И не вздумай дёргаться, дьявольское отродье. Рыпнешься, так по соплям дам, кровавой юшкой захлебнёшься, прости Господи. Выходи, ирод царя небесного! – Он ткнул его легонько прикладом, взял жирник и повёл в кромешную темень, далее по огороду, где возле изгороди притулился крепко сбитый нужник. Здесь Жибинин остановился, выразительно глянул на Пугачёва:
– Дык развяжи… Или сам подсобишь зад подтереть?
Санька покраснел, поставил светильник, развязал верёвку и, пихнув пленника вовнутрь, хотел было для верности закрыть двери снаружи на щеколду. Но едва он прикрыл её, как та со всей силы шибанула обратно, сбив караульщика с ног. И тут же над незадачливым семинаристом нависла густая тень, сжимающая в руках широченную деревянную плаху…
Очнулся Пугачёв почему-то в предбаннике, на полу, со связанными руками. Стал смутно вспоминать произошедшее. Понял, что одурачен и кругом виноват. Осталось только молиться.
– Господи! Спаси, сохрани и помилуй! – прошептал, закрыв в отчаянии глаза, и замолк, услышав за дверью шорох и чей-то ворчливый женский голос:
– Ишь, пожалели зайцы волка. Нету тебе прощения, злыдень! За всё поплатишься…
– Эй, кто там? – зычно крикнул с надеждой семинарист. – Помогите! Спасите, ради бога!
За дверью притихли. Потом дверь тихо заскрипела и робко отворилась. На пороге стояла Аграфёна. Недоверчиво в темноту спросила:
– Ты что ль, Пугач?
– Аграфёна, божья душа, ангел-спаситель, развяжи мя… Чёрт окаянный окрутил, скрутил…
Она развязала на ощупь страдальца, отвела в дом, усадила за стол, напоила водой и обеспокоенно переспросила:
– Что случилось? Я ж подумала, раз на посту тя нету, можа, в нужник пошёл. Так мне и лучше. Никто бы не прознал, что я… – Она всплеснула руками, осознав весь ужас ситуации: – А я тебя чуть не спалила. Господи, прости, отвёл от греха, – перекрестилась и впилась взглядом в Пугача. – Ну?
Тот испуганно дёрнулся и повинно понурился:
– Дык, всё наоборот. Выпросился Пашка по нужде. Пожалел я его по доброте душевной. Поверил слову сквернавца, что всё будет путём. А он – шасть за порог и сразу натуру свою поганую явил. Принял истинный облик.
– Какой-такой облик? – замерла Аграфёна.
Санька округлил в страхе глаза и дрожащим голосом заканючил:
– Бачу, стоит передо мной сам чёрт! Из ушей серный дым клубами валит, а жёлтые бельма огнями адовыми полыхают. Я ажно обомлел. Тут нечистик захохотал мне в харю, скрутил руки, брякнул копытом и в преисподнюю сиганул. Даж следа от него не осталось.
Он развёл руками и жалобно заморгал серыми глазёнками:
– Разви против анчихриста сдюжишь?
– А не брешешь? – подняла строго бровь Аграфёна.
Он обернулся лицом к иконе в красном углу, сложил пальцы щепотью и размашисто ткнул троеперстием в потный лоб:
– Истинный крест! Пашка Жибинин – сам анчутка беспятый и есть.
В этот миг ему помстилось, что золотистый образ потемнел, а лик сострадательной Анастасии Узорорешительницы горестно затуманился. И хотя корчило Пугачёва, как бересту на огне, под горьким укоряющим взором святой заступницы, но всё-таки крест святотатственной дланью наложил.
Аграфёна горестно покачала головой:
– Ой-оченьки! Утёк от мести, поганец. Теперь жди, когда эта гнусь солдатню наведёт. Надо и тебе уходить. Иуда другим иудства не прощает.
Меж тем Жибинин, трясясь от холода, забыв все слёзные обещания, уже долбился в двери дома управляющего Артемия Сухорукова. В окне забрезжил фитилёк лампы, и за дверью послышалось недовольное ворчание:
– Кого там чёрт принёс? Ночь на дворе.
– Господин управляющий-с, это я – Павел Жибинин. Да рази я бы обсмелился-с-с беспокоить по пустякам-с вас-с… Благодетель, помилосердствуйте-с-с… Попомните-с-с мои особые заслуги-с-с.
– Ну, будя гундосить. Говори живей, что надо? – приоткрыл дверь полусонный хозяин.
– Господин управитель, ограбили-и-с! Варначьё!
Артемий зевнул, озадаченно нахмурился:
– Ты об чём?
– Дык я грю, варначьё беглое в поселенье возвернулось: Ванька Сиверцев, Мирон Петров и Тихон Бекетов.
– А ну, заходи. Рассказывай по-порядку, покуда я в форменное оденусь.
– Господин управляющий-с-с, это ж шайка-с головорезов, – ябедничал по ходу доносчик. – А ещё я видел у них баклажку Щербатова. Не иначе это они, разбойники, изварначили фельдфебеля. И меня чуть жисти не лишили-с. Каторжанин Бекетов устрашал меня плетью и принуждал-с пить вино.
Сухоруков слушал, кряхтя, натягивал сапоги и думал о своём:
«Вот оно! Началось! Задиковал народ! Ведь загривком чуял, надо отослать семью в Минусинск. Нет же, тянул резину. Завтра же, завтра… пока не поздно. Сначала супружницу с чадами к родственникам, а затем спешным порядком отправлять подводы с добром. Оставить только самое необходимое. Дом? Дом пропадёт ни за грош, а вот новый в городе так и не прикупил. Авось пока приютит женина родня Христа ради. Не чужие, поди-ка! У-у-у, заводчик хренов! Из-за тебя всё! Укатил, пьянчуга, в Казань, а я расхлёбывай твои бражные грехи».
Артемий топнул, проверяя, не натрут ли где наскоро навёрнутые портянки, и взялся за синий сюртук с чёрным бархатным воротником. Пашка мигом подскочил подсобить:
– Поспешайте, Артемий Захарович, а то уйдут. Надо брать их покуда бражничают, фарт справляют…
– Но, но! – возмутился управляющий. – Не сметь указывать мне!
Пашка отскочил, но тут же вспомнил о разорении своих хлебных припасов, решил добавить чёрной краски и громче всхлипнул:
– А ещё солдат Бекетов работный люд и приписных крестьян подбивал-с бросать работу, покуда не будет выплат. И заводские с ним были все согласные. А потом они все до единой книги долговые сожгли-с. Уж как добрались до них, не ведаю, но спалили всё, даж контрактные бумаги-с, кои я с таким усердием-с добывал-с…
– Что-о-о? – позеленел начальник, сорвав от натуги голос. – С этого и надо было начинать, болван! – Он вытянул кадык над стойкой-воротничком, гаркнул сипло: – Бегом в караулку! Подымай спящих! Всех в контору! Одёр тя одери![295] – Поднятый для удара кулак врезался в дверь, которую успел захлопнуть за собой испуганный гневом начальника невезучий доносчик.
В мрачном раздумье управляющий шёл к конторе, размышляя о нехватке служивого воинства: «Кого он с той караулки доставит? Ох-хо-хо… Докатились! После медвежьего побоища в солдатах сильный недостаток. Командующий состав тоже претерпел изрядные потери. Фельфебель Марк Щербатов уже на полпути к Санкт-Петербургу в тесовом гробу, царствие небесное. Младший унтер-офицер Андрей Гущин теперь не вояка, а жалкий калека, еле языком ворочает. Хорошо, что ротный старшина делает вид, что понимает невнятное мычанье командира, и от его имени солдатне приказы раздаёт. Не сегодня-завтра Гущина спишут в отставку. А пополнения в нижних чинах и замену увечному командиру пока так и не прислали».
Зайдя в контору, Сухоруков, прежде всего чертыхаясь выместил зло на подвернувшемся под ноги «рудном образчике», запнув его далеко в угол. Слегка успокоившись, зажёг фитилёк, сдул невидимую пыль со стола, удобно сел и решительно подвинул к себе лист гербовой бумаги. Жаль было терять время на доставку писаря, живущего аж на краю поселения. Да и послать за ним было некого. Потому начал сам писать курагинскому старшине «Отношение о вспоможении в скорейшей поимке и усмирении каторжан, вследствие немаловажных случившихся в Ирбинском заводе происшествий».
Для препровождения колодников в Курагинское, а затем в Минусинский тюремный замок, а также для надёжности охраны и собственного спокойствия, он требовал не менее двадцати пяти вооружённых человек. Запечатывая конверт, лихорадочно соображал, кого же из солдат, потолковее да пошустрее, послать нарочным. Не успел подумать, как дверь распахнулась, и в помещение ввалился Жибинин, а за ним ротный старшина, за широкой спиной которого толпились вялые спросонья солдаты. Сухоруков суровым взором призвал всех к тишине, остановил свой взгляд на старшине. Поманил его пальцем, вручил бумагу, велел взять из заводской конюшни самую быструю лошадь и без промедления, галопом, скакать в Курагинское, чтобы уже к утру вернуться с подмогой. Тот козырнул и мигом испарился. Артемий свободно выдохнул и откинулся на высокую спинку конторского стула. Прошёлся небрежным взглядом по скупому солдатскому ряду и вздохнул ещё раз, кисло сжав пересохшие губы: «И вот с этими горе-вояками придётся идти на задержание государственных преступников мне, самому управляющему. Всё сам. Всё сам…» И потянулся на край стола за форменной фуражкой.