Вскоре в распахнутые ворота двора, ещё не утонувшего в гущине сумерек, стали подтягиваться списочные и просто любопытствующие, кого пригнала сюда стремительная устная молва. Одни недоумевали:

– С чего это Пашка, на ночь глядя, сход сбирает?

Другие посмеивались:

– А чё ему ночь? Выйдет рыжее рыльцо, и осветится крыльцо.

– Подлецом? Вот умора!

– Бают, каяться будет, прощенья просить.

– Чё нам его сопли? Сколь народу дьяволу продал, сукин сын!

Третьи, самые что ни на есть пострадавшие, стояли молча, испытывая внутри немалый раздрай чувств – желание наказать обманщика и холодный страх перед будущим. Потому стояли и ждали, как обернётся дело.

Сквозь толпу протиснулась со списком Аграфёна. Вбежала, запыхавшись, в избу, молча подала Бекетову бумагу и встала в сторонке. Тихон решительно подошёл к сундуку. Рывком, без усилий, сдвинул его с места и заглянул в погреб. Нагнулся, ухватил за шиворот пленённого хозяина и, как беспомощного кутёнка, вытянул наверх:

– Ну, что, сквернавец? Иди, винись перед обдуренными тобой людями? Не прочь ли возместить их разор?

Жибинин визгливо заскулил:

– Отку-уль? Не-ту-ти у меня денег. Контора гро́ши давно не плотит.

Бекетов немного подумал и передал его в цепкие руки карманника. Тот, чертыхаясь по поводу снова прерванного ужина, связал ему руки за спиной и, потчуя пинками пухлый зад, поволок на широкое крыльцо. Вслед ему Тихон с Мироном вытащили на крыльцо кованый сундук и оглядели двор. Мать моя, каторга! Вот тебе и вольнонаёмные! Все, как один, оборванцы-сермяжники, с заморенными серыми лицами и потухшими глазами. «И бабы пришли, не стерпели, голоса свои принесли. Намыкались!»

Признав беглецов, рудничный люд заволновался. Тогда Мирон Петров вышел вперёд, пригладил серебро редкой, с пролысинами, седины и низко поклонился народу:

– Трудники честные! К вам с поклоном и повинкой ваш знакомец Павел Жибинин, – и красноречиво посмотрел на дрожащего вербовщика. – Ну!

Поселенцы выжидательно затихли. Аграфёна тенью вжалась в дверь, стараясь не выдать накопившейся обиды. Пашка растерянно крутил башкой, не решаясь на унижение. Тогда Тихон стиснул железными пальцами его вертлявую шею и насильно склонил в поклоне. Мирон одобрительно кивнул и в том же дружелюбном тоне продолжил:

– Хочет он сердце чёрное очистить и загладить провинку перед вами. Поэтому нижайше просит, не погнушайтесь нежданным подарочком. Разбирайте, люди добрые, богачество его, не по божьей совести прижитое!

Ванька дёрнул добротную крышку сундука, но врезной замок прочно держал содержимое на запоре. Он растерянно оглянулся на Аграфёну.

Чёрные глаза каторжанки вспыхнули мстительным жаром:

– Связка ключей в его поганых портках.

– Держите его, робя! – прошипел Ванька. И, как только Мирон схватил обманщика за ноги, а Тихон мёртвой хваткой прижал к земле дёргающиеся плечи, Ванька рывком распахнул Пашкин ергак и деловито, со знанием дела, обшманал хозяина с головы до ног. Наткнулся на ключи, но и шагу к сундуку не успел сделать. С диким криком Жибинин сбросил с ног щуплого Мирона, рванулся из рук Тихона, боднув рыжей башкой Ванькины сапоги.

– Не трожь! Моё! Не дам, клятое варначьё!

От неожиданности Ванька потерял равновесие и чуть ли не носом уткнулся в кованый сундук. Ключи со звоном брякнулись рядом. Тихон бросился на выручку карманнику. Схватил ответчика за шиворот, встряхнул и хотел успокоить кулаком. Да опоздал. Аграфёна раньше коршуном налетела на сожителя и яростно вцепилась ногтями в ненавистную физиономию. Пашка выл от боли, уворачивался, как мог, но женщина не отступила, пока не располосовала мерзкое лицо до крови.

Увидев кровь, ахнули бабёнки в толпе. Мужики сначала гоготнули на «роспись» лица, а потом сочувственно закивали:

– Так его, бабочка. Знать, изверг и тебе жисть изнохратил.

Каторжница очнулась. Тяжело дыша, посмотрела на окровавленные пальцы, брезгливо вытерла о плечи рыдающего Павла и подошла к Сиверцеву, теребившему ключи в руках. Спокойно выбрала из связки нужный ключ, сама отомкнула замок и откинула крышку сундука. Затем засунула руки в карманы полушубка и равнодушно отошла к перильцам.

Ванька первым алчно заглянул внутрь скрытницы. Вдохновился увиденным и немедля изобразил себя в роли разудалого коробейника:

– Господа беспорточники! Рвань шабурная! Налетай, робя! – пьяно скоромошничал он, расшвыривая оторопевшему сборищу разные вещи. – Из чистого белья два фунта тряпья! Одеяло, покрывало – двух подушек не бывало! Ишо есть французские платки да новые портки. Портки мало ношены, только были в помойну яму брошены.

Бекетов, силой усадив Жибинина на крыльцо, сел рядом, усмехаясь в бородку, но вскоре нахмурил брови, понимая, что фокус не очень-то удался. Народ смеялся на Ванькины шутки, но хватать шмотки не решался пока никто. Наконец, пожилой каталь[286] нерешительно поднял упавшую к его ногам цветную рубаху и с оглядкой засунул её в холщовую сумку. И всё.

Сиверцев лавочным зазывалой продолжал истошно голосить:

– А вот салоп на лисьем меху, объели крысы со смеху. Атласный, сам красный, с бахромой лилового цвету… Ой, воротника и капюшона нету.

Оборотясь, ткнул пальцем в сторону расцарапанного вербовщика, с издёвочкой, ещё громче, заблажил:

– Рыжие да плешивые – самые люди фальшивые! У кого калачик съесть, а кому в карман залезть. Коли у кого в карманах рублей двести, то у рыжего сердце не на месте. Вы, господа, не на меня, забубённого вора, глядите, а от рыжего карман берегитя!

Шутливо удивляясь, вскинул ладошки, прикрыл игриво рот, будто не то брякнул, замотал головой:

– Не-ет! Это не про нашего рыжего сказ. Наш-то рыжий – честный малый. Без порока и изъяну, ныне втрезве, а не спьяну, без корысти, без навару отдаёт товары даром.

Он ловко выгреб новую охапку и сбросил кучу с крыльца:

– Публика почтенная, полупочтенная и которая так себе! Начинайте торопиться. Налетай-подешевело, расхватали-не берут!

Люди растерянно топтались. Некоторые опасливо поднимали с земли одежду и вполголоса переговаривались:

– Ишь как выщелка звонкодырая разоряется. Мол, задарма лопоть.

– Дык не свои манатки, не жалко.

– Не берите! Обзаритесь на дармовое, будет вам лихо, – втихаря осторожничали поселенцы. – Бегунцы сёдни здесь, а завтра утекут в тайгу. Ищи-свищи! А с нас взыск будет. Рыжий никому не спустит.

– Правду баешь. По конторским-то долговым книгам и договорам контрактным ущучат всех нас до единого.

Эти слова долетели до Мирона, который, узрев за воротами знакомца Якова Шилова, пробирался к нему сквозь толпу с пухлым заплечным мешком. Мирона как вожжой пришибло: «И впрямь подставляем контрактников. Не докумекали сами-то». Он отозвал Якова в сторонку, тихо спросил:

– А не подскажешь мне, мил друг, контора ваша ужо на замке?

– Можа, да, а можа, и нет. Сам-то домой ровно по расписанию убывает. А вот писарь когда-никогда задержится. Особо ежели срочные бумаги какие…

– Спасибо, Яша, – Мирон похлопал Шилова по плечу, сунул в руки мешок, – это твоим деткам. Там еда, игрушки-погремушки. В тайге времени было завались, вот и мастерил. – Он достал из кармана ещё и свистульку: – О! А это тебе. Ежели что, свисти…

Свистнул сам, как мог, протянул Якову безделицу и вернулся к крыльцу, где словно по свистку, события принимали совсем другой оборот. Мнения людей разделились, отчего атмосфера накалилась и должна была чем-то разрешиться. Первым не выдержал заводской конюх Максим Кушнытьев:

– А лопоть-то знатная! А ичиги? – Он нагнулся, чтобы подобрать сапоги, но не успел. Кто-то сильно шлёпнул его по ладони и схватил обувку раньше:

– Не суйся ижица вперёд аза!

Это из толпы вдруг выскочил зобатый Санька Пугачёв, сосланный из киевской бурсы на исправительные работы в Ирбинский завод за неуёмное буйство и богохульное непотребство. Он живо натянул новенькие ичиги и, довольный, завертел ступнёй на земле:

– Кудесы[287] неисповедимые! Зрети, боягузы сумняшеся, теперь я обут справно. И тепло и улёжно в их. Оспо-ди, благогосло-ви-и раба Божьего!

Семинарист лихо подмигнул сконфуженным рударям:

– Да не блазнитесь, рабы Божии, нам ведь всем одно упованье: либо поруб, либо кнут. А так хоть един день да покрасуетесь в красном облаченьи.

Толпа загомонила и кинулась расхватывать разбросанные вещи. Кто-то прибирал цветные рубахи, кто-то напяливал новые портки, бабы тянули друг у друга рушники, вышитые наволочки и простыни. Стоявшая в стороне худощавая беременная деваха, подняв с земли цветастую ситцевую наволочку, укоризненно покачала головой:

– Вот бестолочи! Нешто с дармовой рубахи сыт будешь. Будет потом нашего брата заводское начальство шерстить, так по этим тряпкам и сыщут виноватых. Не стану я из-за тряпки зря деток сиротить, – и отбросила наволочку к крыльцу.

С тоской добавила:

– Мне б в такую наволоку мучицы бы насыпали, я б благодетелю в ножки до земли поклонилась. Накормлю дитёнков хоть един разочек, а там ищите в брюхе прилики. Ужо не докажешь. А так…

Она безнадёжно махнула рукой.

– Хлеба-а-а! – вторя ей гулким эхом, пронёсся ропот заводчан.

Бекетов стукнул кулаком по тонкому перильцу:

– Так почто же вы задаром робите на желомудника? Бросайте горбатиться, покуль заробленное жалованье Патюков не выплатит.

Мастеровые вразнобой недовольно зашумели:

– Ага. Бросишь работу, а с чего тогда голодных детёнков обрабливать?

Тихон обвёл тяжёлым взглядом ропщущих:

– Истрафи тя! Да ежели заодно в куче держаться будете, то заводчика к выплатам принудите. Воля неволю одолеет! Не нам судьба судья, а мы судьбе хозяева!

Хриплый бас Бекетова гремел над головами поселян так, что Ванька Сиверцев чуть не вдвое сложился, теснее прижался к Мирону:

– Ишь, как наш бузуй билом[288] раззвякал. То из него слова не вышибешь, а тут расколоколился. Знать, брожжонка в голову так шибанула, что вконец оглазел[289], – трусовато залепетал карманник. – Одно дело, барахло жомкнуть, другое – босяков на бучу взбулгачивать. Я в бунтовщики не подписывался…

– Всю жизню в одних перьях не проживёшь, – глубокомысленно заметил Мирон. – Коль замолчник разговорился, знать пришёл его час. Энто другая брожжонка. Брожение умов называется…

– За такие слова кирюшка[290] бунтарям языки клещами рвёт, а потом на вешалку[291] цепляет, – окрысился на старика Сиверцев и кичливо стукнул себя кулаком в грудь: – Я – вор благородный, а не какой-то там баламут! Ты как хошь, а моё дело – сторона.

– Слышь, ваше благородие Вор? Есть надобность и по твоей части. Нагни-ка ухо, чо скажу…

Ванька слушал, и хмурь на его лице постепенно исчезала. А через минуту исчез и сам лебежатник. И никто не заметил, как из сапога Мирона в Ванькины ичиги перекочевал обоюдоострый стальной клинок, зловеще вспыхнув отражённым от костра пламенем. Толпе было не до вора. После речи солдата она вновь забродила.

– А чё? Где наша не пропадала?

– Хватит нам задаром кожилиться! Разубытим Ваську!

– Энтот обкормыш Патюков на наших слёзных грошиках запузател.

– Ага. Под стол не закатишь, а пешком и сам не пройдёт.

На волне смеха вольнонаёмный кузнец одёрнул запальчивых садчиков[292]:

– Дичь и дурь! Ну, бросим назло заводчику робить. Беда ведь не в нас, а в том, как с голодной детвой до уступки Патюковской додюжить. Можа, эта губернска верста[293] нас надоумит? Аль накормит?

И выкинул руку в сторону солдата. Бекетов смешался. Но Аграфёна подняла строгую бровь, подхватила оброненную ситцевую наволочку, призывно крикнула:

– Айда за мной, бабоньки!

Она стремительно побежала к амбару, разомкнула висячий замок, распахнула двери и поманила остановившуюся в сомнении у ворот беременную бабу. И ей первой, споро, прямо в фартук, начерпала выгребным совком крупчатки тончайшего помола, насыпала белой муки в протянутую наволочку. Затем, без разбору, – кому в развязанные платки раскосмаченных бабёнок, кому – в наспех связанные в рукавах рубахи мужиков. Блаженная, смутная улыбка блуждала по лицу угрюмой каторжанки. Она кивала в ответ на слова благодарности, а в смоляной глубине печальных глаз впервые едва затеплился затаённый, жалостливый свет.

Бекетов очередной раз удивился Аграфёне. Его взгляд потеплел, и он подсел к Мирону, который, сидя на ступеньке, всё это время строгал запасным ножичком щепу с полена и складывал её в горку, на сухую бересту. Снисходительно, по-доброму, заметил:

– Гляди-ко, а наша дикая кошка, по ходу, жалеть умеет.

Мирон чиркнул спичкой. Глядя на робкий огонь, ответил:

– Хорошая она, Тихон. Огонь-баба, а дело её гробовое!

Он сложил поверх мелкие полешки, кивнул на жалкого сожителя:

– Нельзя ей оставаться. Опамятуется нечистый дух, так забьёт насмерть. Думай, что таперича делать-то. Да и с самим анчуткой решать надобно. Нет ему веры. Сдаст, однако.

Бекетов задумался, глядя как разгорается костерок и освещает толпу, разорявшую мошенника. Огненные блики выхватывали из темноты уже не испуганные, а довольные лица, на которых блуждала улыбка нетерпения, желания скорее податься до дому. Некоторые и впрямь начали растворяться в темноте. Мирон крикнул им в спину:

– А здря утекаете, граждане-миряне. Суд-то кому вершить? Третье действо пощекотнее будет. Починай, Тихон…

Пашка Жибинин, видя, как народ плотнее приблизился к костру, не выдержал, взвыл и рванулся с крыльца. Но Тихон перехватил его. Поднёс увесистый кулак к конопатому носу, громко крикнул в толпу:

– Люди добрые! Как нам поступить с вашим забидчиком? Сказнить или оставить живот на покаяние? Как скажете, так и будет. На то ваша воля!

Мужики сурово молчали. А те, что выходили из амбара, косо смотрели на вербовщика, пугливо морщились и спешили прошмыгнуть мимо воющего, молящего прощения христопродавца. Ответил за всех охальник-семинарист Санька Пугачёв, чья шея была обмотана расшитыми рубахами. В одной руке он придерживал торбу с мукой, другой погрозил вербовщику:

– У-у-у, нехристь! Так и быть, на этот раз помилуем, хуть и исполнен ты, антихрист лукавый, неправды, корыстолюбия и злонравия, аки стерво смердящее. Но ежели учинишь донос, так ходи и оглядывайся! Ибо возмездие настигнет тебя без милосердия. Видит бог, не уйдёшь от расплаты. Сам не греши и нас до греха не доводи. Я правильно говорю, православные?

Поселяне согласно закивали:

– Живота нам его не надобно.

– Мы не убивцы! Будя с него!

– Будет помнить баню до новых веников.

Лёгкий смешок прокатился по толпе, но как-то зловеще. Или так показалось только Аграфёне? Одарив всех желающих спасительной мучицей, она стояла в проёме амбара не шелохнувшись. А тут вздрогнула от мелькнувшей чёрной мысли и опустила тёмные ресницы, стыдясь вдруг снова вспыхнувшего в глубине подобревших глаз, мстительного огонька.

– Лады, – согласился и Тихон. – Ванька, тащи его обратно в погреб. – Оглянулся и, не обнаружив карманника, спросил Мирона: – А где Сиверцев?

Тот равнодушно пожал плечами.

– А я туточки, бузуй! – выскочил из темноты Ванька, держа в руках кипу бумаг. – Вот принёс вам на растопочку бумаг тайных стопочку!

Лицо Бекетова обожгло догадкой. Толпа замерла. Жибинин удивлённо вытянул шею. Мирон отвернулся: мол, моя хата с краю. И слишком деловито подбросил в костёр ещё пару поленьев. Ванька, куражась, поднял бумаги:

– Зрите комедь! Огнепалимая преисподняя сжирает неправедные прилики! Алярм-с-тралям-с!

И бросил в костёр долговые книги и контракты. Сноп искр весело вспорол темень. Пламя жадно охватило бумаги, ярко взвилось и осветило кричащую толпу:

– Горите наши долги!

– Нету больше долгов, нету контрактного ярма.

– Поди теперь докажи, кто кому, чего и сколько…

«Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»