Долго в темноте наугад брели беглецы по глушняку. Наконец, остановились, решили, что ушли на безопасное расстояние от деревни. В небольшой ложбинке, около приветливо журчащего ручейка, надрали бересты со старой берёзы. На ощупь нарвали сухой травы, наломали тонких веточек, запалили костерок. Когда робкие язычки пламени осветили овражек, Мирон остался поддерживать теплинку, а Тихон и Ванька разбрелись искать валежник. Через некоторое время, когда затих треск сухостоя, Бекетов как раз вернулся с полной охапкой хвороста. Следом и Ванька швырнул к огню сырую корягу. На палку подвесили котелок с водой. Подправили костерок, повеселели. Мирон расчётливо насыпал в воду заварки. И вскоре бродяги с жадностью, по очереди, жвыргали кипяток, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Наконец, Тихон отставил в сторону батирку и задумчиво произнёс:

– А теперь, братцы-бегунцы, давайте совет держать – двигаться ли к Ачинску или здесь ховаться? Поди-ка, и бакалейщик расчухал, что бриты маковки[261] к нему в амбар пожаловали. Небось завтра всех солдат и казаков в ружжо подымут. Думаю, и кордоны, как пить дать, настороже. Кабы имелись у нас пачпорты на чужое имя, другое дело. Можно б было прикинуться артелью маслодельщиков. А так…

Тихон скосил глаза на купеческую шубу Сиверцева, усмехнулся. Подумал и предложил:

– Остаёмся. Неча лезть к чёрту на рога. Переночуем здесь и пойдём подале лёжку искать. Только что исть будем?

– Ничё, – беззаботно откликнулся Сиверцев. – Сидора деревенского на дороге прищучим. Верное дело. И горохом[262], и лишним ружьишком разживёмся. Они ж без винтаря из деревни носа не кажут.

– Вишь, чего удумал? Трудников иззорять? А намёк оглоблей не хошь? – Бекетов поднёс к носу вора грозный кулачище.

Ванька видел, как потемнело лицо бузуя, а на скулах вмиг вздулись гневливые желваки, и заискивающе поправился:

– А можно у жирных лабазы попотрошить. Самую малость…

– Нет, гляньте на него! Извадился варначить! – вспылил Бекетов. – А других благоусмотрений не будет?

– Не будет! – огрызнулся карманник. – Ты на меня басом не дави! Святым духом только угодники живут.

– Будя вам ариться-то[263], – встрял в спор старик и покачал головой. Примиряюще заключил: – Чего голову изламывать заздря? Будет день, будет и пища.

– Ну что ж, с утречка и двинемся искать потаённое пристанище, – согласился с ним Бекетов. – Зима, знамо, строгая кума. И выстыдит, и выстудит. Успеть бы объявиться до белых мух.

Утром проснулись рано и спорым шагом, без роздыха, весь день шли к лысым осыпям гольцов. Оттуда поднялись к таёжному взгорью, пришли к облачному хребту, а затем к скалистому отрогу, горбатому, как сутулая хребтина острожника. Спустились в незнакомое ущелье с неугомонно бурливой речушкой. Там бегунцам и приглянулась укромная ложбинка меж скальных выступов, со всех сторон окружённая глухими дебрями. Спутники единодушно решили – быть лёжке здесь. Место скрытное, дым костра издали незаметен. Да к тому же смешается с сырым туманцем на вершинах горной гряды. Само то!

Тихон с Ванькой отправились ломать жерди для балагана, а Мирон достал из заплечника котелок. И пока закипала вода, по-хозяйски, как по собственной кладовке, прошёлся по дну ложбинки. В похлёбку шло всё мало-мальски съестное: грибное крошево, листья щавеля, бадана, корни борщевика. Он с чистой совестью перекрестил булькающий навар и, ожидая товарищей, уселся на низком пеньке строгать ложки.

Поели работнички споро, нахваливая поварское уменье крестьянина. И опять на боковую. А Мирон невесело укорил: «Молодо – зелено, одной минутой робяты живут. Назавтра-то исть нечего. Через час подниму их балаган строить». Пошёл на бережок, нарезал ивовых прутьев и сноровисто сплёл рыбацкую снасть – «морду»[264].

Балаган смастерили из тонких жердей. Невысокий, но просторный. Наклоненные кверху боковины основательно обмазали глиной, смешанной с порыжевшим мхом, покрыли дёрном. Справа от входа выложили из булыжников очаг с трубой. Жердяная труба, тоже обмазанная липкой глиной, выходила наружу через крышу. Вдоль стены соорудили нары. Вход сначала завесили мешковиной, а затем мастеровитый Мирон сплёл из ивовых прутьев квадратный щиток, которым они приноровились затыкать изнутри и снаружи зияние прохода.

С вечера захмарило. Горы обволокло пасмурными тучами. С верховий потянуло пронзительным хиусом. Но новосельцы уже затеплили огонь в обиталище. Теперь после скитаний и бесприютности ночёвок под открытым небом такое логово казалось им улёжным, тёплым и надёжным.

А наутро старик побрёл к речушке ловить рыбу. Возле развесистых ильм, на крутом завёртыше реки, увидел на воде круги. Смекнул: «Рыба играет. Вот здесь-то, у взмыра, рядом с замоиной и надо устанавливать «морду». Он осторожно пробрался по зеленоватому стволу к разветвлению верхних сучьев и там опустил в воду плетёную рыбью ловушку. Перекрестил и пошёл в свою ложбинку разжиться ещё хотя бы мёрзлыми грибами.

Ванька бестолково шлялся около поляны, боясь далеко уходить от балагана. Набрёл на брусничник, завалился рядом, с жадностью набил полный рот сочными ягодами. Чавкая, наелся до отвала, сыто рыгнул, лениво набрал горсть ягод и вернулся к своим. А чё? Каждый сам за себя…

Бекетов же поднялся вверх по увалу и насобирал полную пазуху кедрового паданца. Хватит всем.

К вечеру Мирон проверил «морду» и сокрушённо покачал головой:

– Не больно жирно, одно меево.

Но таки сгоношил из мальков ушицу. Каторжане споро хлебали жидкое варево из рыбьей мелочи. Тихон похвалил «стряпуху», а Ванька пробурчал недовольно:

– Что за жратва гольём?[265] На одних грибах да рыбе долго не протянешь.

– Никак по казённым харчам соскучился? – усмехнулся Бекетов. – Что ли, баланда наваристей?

– Наваристей, не наваристей, а кусманчик хлеба хуть какой да был.

Тихон только руками развёл:

– Тут уж выбирай: либо воля, либо сытое брюхо.

Сиверцев зыркнул на него исподлобья, строптиво фыркнул:

– Хороша воля, когда хлеба вволю.

– А по мне так воля дороже.

– Вольно чёрту в своём болоте бродячиться, – окрысился вор.

Мирон громко брякнул ложкой по пустому котелку и сердито прикрикнул на спорщиков:

– Будя вам! Один – задириха, другой – неспустиха!

Он повернулся к Сиверцеву:

– Вот что скажу тебе, Ванёк. Голодному да вольному воробью и сытый соловей в клетке завидует.

Погрозил корявым пальцем и Тихону:

– Харе барнаулить![266] В худом котле вода не держится.

На том перепалку и закончили. Мирон встал, прибрав рыбьи потрошки, дабы заправить на ночь рыбную ловушку.

Так прошло несколько дней. Беглецы окончательно уверились, что погони за ними нет. Жили в балагане размеренно и спокойно, пока не упало золото осени в сырость земли, пока не затяжелело, провисая свинцовыми облаками, серое небо, пока не дохнуло зимой в отрогах Саянских гор. Грибы в тайге давно почернели и сгнили. Травы пожухли. Ну а ягодник в ближайшей округе бродяги обобрали дочиста.

В этот день Тихон вновь засобирался было за кедровым орехом. Да краем глаза заметил, как Ванька, нахохлившись, уныло сидел у нагретых камней очага и щурил скучные глаза на затейливую пляску языков пламени. Мирон, развернув тряпицу с прибранными на чёрный день рыбьими головами, озабоченно пересчитывал их. Затем разделил припас на две кучки. Развязал стянутый шнур на кожаном кошеле с жалкими остатками крупной соли и покачал седой головой. Как старик ни выгадывал в её расходе (едоки часто пеняли ему на недосол и скупость), а осталась жалкая щепоть. И это было худо. За дни побега Мирон совсем усох, скрючился и как-то истончился. Стал часто и долго кашлять. Кашель был трескучий, ломкий, как сухие хворостины у очага. Бекетов бросил обеспокоенный взгляд на ссутулившегося старика и раздумал уходить. Сказал Сиверцеву:

– Сегодня твой черёд идти рыбалить.

Карманник взъерепенился:

– Пущай Мирон и идёт. Варь[267] – евойные хлопоты.

Мирон засуетился, стал тяжело подниматься с места. Но Тихон придавил широкой ладонью его костлявое плечо и усадил на место. Ваньке же укорил:

– Я гляжу, ты у нас шибко мудёр: ешь, пьёшь, вшей бьёшь. А тут бар нету и прислуживать тебе никто не будет. Так что, живо поднимайся с места.

Ванька захлюпал носом и жалобно загундел:

– Куды мне на ознобень! У меня обувка наскрозь промерзает. Я и так всё время зубами чакаю. Зуб на зуб не находит, а ты меня в дожжь гонишь, – он демонстративно вытащил из сафьянового сапожка голую ногу и принялся ладонями растирать красные пальцы ступни.

– То, что мёрзнешь, виновать сам себя. Не бывает плохой погоды, бывает плохая одёжа да обува. Говорил те Мирон, утепляйся, в тайгу жить идём, а не игрища играть.

Увидев, что тому его слова, что мёртвому припарка, резко рванул с него купеческую шубу, сердито рявкнул:

– А ну, живо разболакайся.

Ванька вытаращился на него, но ослушаться не посмел. Бекетов вытащил из-за голенища нож и без колебаний полосонул свиноколом по длинному подолу. Укоротив его, располовинил полосу и вернул половинки оторопевшему карманнику:

– Вот те и завёртки в сапоги. А то и впрямь поморозишься.

У Ваньки от произошедшего в глазах свет померк. Точно Тихон не шубу ему искромсал, а по сердцу свиноколом наотмашь полоснул. Он обессиленно шмякнулся на зад и горестно застонал, разглядывая неровно обрезанный суконный подол шубы: «Такую шикарную лопоть изнохратил, чёртова дрынина!»

Но Бекетов схватил его правую ногу и по-солдатски плотно завернул портянку на худой ступне. Добродушно прогудел:

– Ну, как-то так! Дальше сам.

Парень неловко обмотал вторую ступню и натянул сапоги. Бекетов взял его за шкирку и бесцеремонно повернул к выходу. Но слабый окрик остановил обоих:

– Куды, торопыги? Спросите хотя, где рыболовну снасть искать будете?

Получив ответ, Сиверцев, не дожидаясь подзатыльника, сам выскочил из балагана. Ёжась от промозглости, плотно запахнулся в богатую шубу и, бурча под нос всякие ругательства, побрёл к реке. У берега, подобрав шубные полы, цепляясь руками за сучья, неловко взобрался на толстый скользкий ствол и пополз к верху тополины, где увидел узел верёвки. И только он потянул за неё, как внезапно обмер, заметив в заломе прибившийся к берегу деревянный плот, на котором лежал человек и тихо стонал.

– О, ёхарный бабай! – вырвалось у Ваньки. Тут он оступился, потерял равновесие и плюхнулся в воду, оборвав верёвку с рыбной снастью, которая мгновенно ушла на дно. Но Ваньке было не до неё. Взыграло ретивое. Переборов страх, он медленно подобрался к плоту. Поначалу убедился, что больное, худосочное тело, в невесть каких обмотках, безоружно и опасности не представляет. Подтянул плот ближе к берегу, с захлёстом на песок, и сел рядом с головой страдальца, лежащей на пухлом заплечном мешке. Сиверцев, даже не разбудив совесть, махом прибрал мешок себе и, выливая воду из сапог, брехливо заворчал:

– Вот и чё мне с тобой делать? Ты кто такой, плотогон хренов?

Бедолага открыл глаза, что-то хотел сказать, но так сильно закашлялся и захаркал кровью, что Ванька даже отодвинулся:

– Фу, ты! Чахоточный, што ль? Не жилец, значится… Ну, ты погоди помирать, скажи что… Имя-то есть у тебя?

– Алёшка я, Двупрозванный, – прохрипел, успокоив дыхание, чахоточный. – Помираю. Покаяться хочу в грехах, особо в лихоимстве. Человека порешил. Карпухой звали. Вот Бог и не дал радости пожить за чужой счёт, наказал лихоманкой.

Он снова занервничал, схватил Ивана за рукав, задышал часто, со свистом, задавливая слова в начале нового приступа:

– Не сочти за труд, паря, схорони мя в земле. С миром. По-людски. Неприкаянного там не примут.

Он закатил глаза к небу, еле пробормотал молитву и затих. Ваньку зазнобило. Не то от промокшей одёжи, не то от жуткого «улова». Он резко вскочил, забросил мешок за спину, даже не заглянув в него, и подался к балагану на совет.

Бекетов к этому времени уже вернулся из кедрача, стоял возле очага и ссыпал шишки из-за пазухи. Ванька бросил к очагу свою добычу:

– В-вот, нарыб-ры-балил…

Тихон, не глядя на мешок, кинулся к мокрому, дрожащему «рыбаку». Стащил с него всю одёжу, снял с себя «сибирку», накинул на голое, в мурашках, тело, усадил к огню и начал стаскивать сапоги:

– Что случилось, трясун, твою? Где «морда»-то?

Сиверцев, заикаясь, плаксиво завёл:

– Ут-топла «м-морда». Т-там мертвяка на плоту п-прибило. Я со с-страху и с-ва-алился… Он по-просил п-похоронить его. Чтоб в земле…

– Мертвяк попросил? – раскрыл от удивления рот и перекрестился набожный Мирон.

– Покуда живой был…

– А это не ты его, случаем?

– Ну ты, старой, совсем умом поехал? – сразу перестал заикаться Сиверцев. – Гадом буду, не вру. Сам он богу душу отдал. Чахотка съела грудину. Кровью харкал. Поди посмотри, коль не веришь.

– А вот пойдём и поглядим, – хмуро сказал, как отрубил, Тихон. – Где твоя лопотная заначка? Облакайся в сухое. Живо! – сорвал с Ваньки свою барнаулку, оделся. В руки сгрёб нож-свинокол и топор. Выходя, кивнул Мирону: – Отдай ему свой еманник. Сам сиди, не высовывайся. Помолись за усопшего. Всё сробим по-божески.

Они вернулись часа через два. И пока Бекетов рассказывал Мирону подробности, Ванька Сиверцев незаметно подсел к мешку. Видать, всё это время у него в одном месте зудело, что не успел раскурочить добычу. В нетерпении взял да высыпал сразу всё содержимое. Ахнул:

– Вот те и помин! Был голодун, стал господун!

Все взгляды устремились к нему. На зелёном лапнике зазывно красовалась горка отнюдь не бедняцкой снеди, из которой победно высовывалось зелёное горлышко бутылки с мутным самогоном. Скумекали, что трупак, видимо, недавно облегчил чей-то купеческий возок, а воспользоваться крадью уж было недосуг…

Насытившись при нечаянной трапезе, беглецы завалились на ночёвку позже обычного и отсыпались вволю – беспросыпно и благостно. Первым проснулся Бекетов. Вчерашний хмель давал знать о себе, мешая вспомнить, дежурил кто ночью или нет. Он протянул руку. Ружьё было рядом. Стало быть, охрану не выставляли. Бекетов чертыхнулся, приподнялся и замер, услышав отдалённый, протяжный, многоголосый вой. «Волки!» Он потянул на себя ружьё с единственным патроном и осторожно, чтобы не разбудить других, выбрался из балагана. Огляделся. Прошёл вперёд и остановился, увидев на мягкой, слегка влажной земле, чёткий след волка. «Совсем рядом прошёл! А если бы…» Он пригнулся, прокрался по следу и, увидев зверя на открытом месте, у подножия каменистой гряды, сам укрылся в ельнике, с подветренной стороны. Чтобы зверь его не учуял.

Пригляделся. Это был чёрный, мускулистый, поджарый двухлеток. Один-одинёшенек. Похоже, волк – бирюк, не признающий верховодства вожака, за что, видимо, и был изгнан из родной стаи. Одиночка напряжённо стоял на тропе и, вытянув шею в сторону каменистых осыпей, безмолвно слушал призывный вой волчицы. «Вот оно что…» И только Тихон вскинул ружьё, как вдруг со стороны гряды выскочил мощный, тёмно-серый с проседью, рычащий волчара. «Вожак, однако… Гонит неслуха от стаи», – рассудил Тихон и опустил винтовку.

Чёрный двухлеток лёгкими скачками кинулся уходить по кругу от свирепого вожака. Лишь однажды рванул клыками его взъерошенный загривок и тут же быстро отскочил. Матёрый хищник бешено клацал жёлтыми клыками, удушливо хрипел и гнал молодого прочь от стаи. Но тот, сделав круг, упрямо возвращался к подножию гряды. «Чего не уходит? Зачем лезет на рожон?» Тихон вгляделся и заметил на гряде ждущую исхода боя светло-серую волчицу. А самцы уже сошлись в ближнем бою. Вожак рычал взахлёб, полосовал клыками шкуру соперника. Затем сбил его грудью, повалил на землю и беспощадно вцепился клыками в глотку. Двухлеток придушенно захрипел и обмяк. Волчица беспокойно заметалась по гряде. Отчаянно взвыла. Протяжно, надрывно. Тихон не выдержал, просунул ружье сквозь ветки и выстрелил… в матёрого. Вожак, словно захлебнувшись собственной злобой, разжал клыки, резко подскочил и ткнулся оскаленной пастью в жухлую траву. Чёрный бирюк с трудом поднялся на лапы, пристально уставился печальными глазами на охотника, обречённо ожидая повторного выстрела. Бекетов усмехнулся и, ткнув рукой в сторону осыпи, крикнул:

– Иди давай. Иди. Там тя подруга заждалась.

Двухлеток вздрогнул от звука человеческого голоса, собрался с силами и на больших махах рванул к спасительной гряде. Навстречу ему бежала серая волчица.

Острожник хмыкнул, вышел из укрытия, взвалил на плечо седого волка и понёс добычу к товарищам. Те от выстрела проснулись в смятении. Ни Тихона, ни ружья. Сидели в ожидании, боясь выйти наружу. И непонятно было, что за выстрел: то ли Тихон охотничает, то ли погоня наткнулась и охотится на Тихона. Заслышав шаги, Ванька не выдержал, высунул нос наружу.

– Глянь-ка, старой! Никак наш солдатик Смутака завалил.

– Аспида одним патроном? – не поверил Мирон и тоже высунулся из балагана.

Тихон спокойно сбросил тушу к их ногам:

– Аспид, жаль, не встренулся, а энтот сам явился. Пришлось угостить…

– А теперича нам угощаться? Што ли, съедобный зверь? – подозрительно пнул волка Сиверцев.

– Хошь и волчатина, – заметил Мирон, – а неча привередничать. В мёртвой животине яду нету. Исть можно. Сварим, подкоптим малость, оно и в запас пойдёт.

Труп ошкурили, волчьей шкурой утеплили вход. Мясо разделали и варили небольшими кусками, кладя в батирку лишь для мясного навару. Навар вонял душниной дряблой волчатины. Но на опохмел бульончик всяко разно сгодился.

Всех запасов, хоть и расходовали потом экономно, хватило всего на неделю. Холод и голод всё одно ждали у порога, не чая одарить беглецов новыми муками и страданиями. Стало ясно, что зиму в тайге не переживут.