Смеркалось рано. Но даже в темноте смертельно усталые каторжане плыли гребью, наугад, пока нос лодки не зарылся в песок закоряженного плёса. Вдруг из-за слоистых облаков вынырнула огромная белая луна. Ярко осветила бережок, обильно заросший резучей осокой и пахучими кустами болотного багульника. Вовремя подсобила. Беглецы пристали к берегу быстро и вполне удачно. Поставили ветхую двунабойку на прикол по течению воды. Для надёжности привязали крюк водореза к рябине, рдеющей крупными рясными гроздьями у края береговины. Не сдержались, оборвали сочные кисти и, морщась, торопливо жевали горькие ягоды, утоляя первый голод по пути в чащобу. Там приметили раскидистую пихту, опустившую нижние ветви до самой земли. Наломали лапника, кое-как улеглись на колкую «перину», тесно прижавшись друг к другу. И сразу провалились в беспокойное забытьё.

К полуночи в лесу резко похолодало, и траву подёрнуло сединой изморози. Беглецы сильно замёрзли, а проснуться не могли. Усталость брала своё, крепко вцепилась в долгожданный сон, долго не отпускала изнурённые тела. Не спалось только Мирону Петрову. Он по-стариковски кряхтел, зябко ворочался на просевшем хвойном настиле, надрывно, простуженно кашлял и завистливо прислушивался к заливистому храпу Бекетова и тихому посапыванию Сиверцева.

Но вот небо посветлело, и неяркое солнце маленьким шерстяным клубком выкатилось на столешницу серого небосклона. Скупым теплом обласкало заиндевелую полянку. Мирон не выдержал и сел на подстилку из лапника:

– Ох-хо-хошеньки! Сна ни в одном глазу, хуть спички вставляй. За всю ночь ни на волос не закемарил.

Но в ответ тишина. Ни один даже бровью не повёл, не шевельнулся. Ласковый лучик мельком скользнул по лицу Мирона. Слабо улыбнувшись, он перевёл взгляд на спящих:

– Эх, молодежь! Будить-то вас жаль, а надо. – И стал настойчиво тормошить скрюченные от холода тела: – Харе ночевать! Царствие небесное проспите.

Бекетов мгновенно открыл глаза:

– А? Что? Погоня? – вскинулся с места и насторожённо огляделся. Сиверцев хоть и свалился с его мосластого плеча, но по-прежнему не желал расставаться со сном. Он лениво лягнул пяткой, съёжился вдвое и недовольно проворчал:

– Пошто бузыкашь? Тока путём уснул.

– Переживательно мне, как бы не погореть нам здесь, – рассудил дед. – Не так далече мы утекли, чтоб отсыпаться. Надо ишо добраться до жила, а там втихаря вызнать, куды это нас недолей вынесло?

– Не худо бы и справу сменить, – согласился с ним Бекетов. – Наше «бубновое» лохмотьё больно приметно. За версту видать – каторга.

– И пошамать бы чего-нибудь. Картохи бы да шмат сала… – Ванька по-детски почмокал сухими губами, перевернулся на спину, потянулся, пошарил ладонью по груди и мечтательно осклабился: – Да бесовку[205] бы посговорчивей. Мягонькую, сисястую.

– Тьфу ты, срамник! – рассердился Мирон. – Кто об чём, а вшивый о бане. – Он бесцеремонно постучал пальцем по корявому лбу вора: – И думать не моги чужих баб лапать. Мужики за такое баловство тебе шалуна-то живо оторвут, а нам бошки пооткрутят, не поморщатся.

Все рассмеялись и начали быстро собираться. Прячась в прибрежных кустах, пошли вдоль илистого берега. За огородами показавшейся на пригорке деревни увидели небольшой сарай и незаметно прокрались к нему. Прислушались. Из глубины сарая едва доносились непонятные вздохи, оханье, хлюпанье, бормотанье, хрипы. Тихон припал к доске, заглянул в зазорину между тесин.

– Ну, что там? – спросил в нетерпении Ванька. – Небось мужик бабу мнёт. А тут мы со своим самоваром…

Тихон, не ответив, резко отпрянул и рванул на себя створу ворот. Вместе со снопом дневного света ринулся в полумрак сарая, крича через плечо Сиверцеву, замершему на пороге:

– Доставай нож, паря! Режь верёвку! Да чухайся быстрее!

Ванька отмер и начал рыскать по голенищам сапог. Мирон оказался шустрее и дрожащими пальцами подал ему нож из своего мешка. Тот кинулся вовнутрь, где Тихон, обхватив огромными лапищами тело дрыгающегося и хрипящего висельника, приподнял мужика, чтобы ослабить петлю. Сиверцев вскочил на пень, служивший самоубийце точкой опоры, и с остервенением начал пилить верёвку. Наконец, это ему удалось, и висельник обмяк, упав на железное плечо Тихона. Бекетов облегчённо выдохнул и осторожно усадил его, прислонив к стене сарая. Сам бухнулся рядом:

– Ну, задал ты нам работёнку, висюн.

Мужик поник головёнкой, горько скривил губастый рот и вдруг лихорадочно рванул на груди рубаху:

– А-а-а! Режьтя меня!

Сиверцев выкатил круглые глаза на мужика и покрутил пальцем у своего виска:

– Ты чё, дядя, чеканутый? Или мы тя спасали, шоб порезать?

«Дядя», горестно обхватив мозольными ладонями стриженную под «горшок» башку, протяжно выл своё:

– Режьтя! Убиенного, а не удавленника, поп чин-чинарём отпоёт. И грехи мои тяжкие отпустит. А я себя простить не мог-у-у.

Он поднял измученный взгляд на дверной проём.

– Вон и ангел ужо за мной пришёл…

Мужики разом оглянулись. В светлом квадрате проёма стояла бледная ясноглазая девочка лет восьми. Застыв от страха, она, не мигая, смотрела на них, прижав к груди небольшой узелок. Казалось, на неё откуда-то с вышины на самом деле лился тихий небесный свет, а за спиной пели невидимые ангелы. Но вот ручки разжались, узелок выпал, она сорвалась с места и бросилась вперёд:

– Тятя! Тятя!

– Боженка! Доченька, уходи…

Но девочка вцепилась слабыми ручонками в Ванькину одежду и что есть силы потянула за подол:

– Дядя, не трогай тятеньку! Не убивай… А-а-а! – закричала в голос и переключилась на громилу Тихона, бешено заколотив кулачками по его груди.

Плотно сбитый мужичок, похожий на куль в верёвочной опояске, тоже прохрипел:

– Не трогайте мя… Отпустите, ради бога… Дайте помереть в спокое… Всё одно житья нету.

Каторжане опешили. Боженка кинулась к отцу, обняла за шею, залилась слезами:

– Не надо, тятенька. Пожалей…

– Ох-хо-хошеньки! – сочувственно вздохнул Мирон, присев рядом. – Што ж ты, милок, сердце-то так надрываешь? Мы, чай, не лиходеи какие. Тоже тяжкой долей, как верёвочкой повитые. Я вот из Расеи не по своей охоте бежал, а от крепости помещицкой, а Тихон – от солдатчины. Ванька тож поди не от хорошей жисти вором сделался?

– Старый, ты ботало-то за зубами придержи. Про себя что хошь брякай, а про меня и саморуба окопного молчи! – зло осёк Мирона Ванька и с подозрением уставился на горюна: – Может, он чичас для виду убивается? А потом побежит и сдаст нас кислой шерсти[206].

Мужик судорожно всхлипнул, вытер мозольным кулаком мутную слезу и неожиданно возмутился:

– Ты, паря, не клади здря охулки-то. В нашей деревне доносителей сроду не было. Наоборот, и укроем, и в баньке попарим, и харча на дорожку сгоношим. У меня этим летом жил один из ваших «бубенцов». Да тока пошёл в Малую Ирбу на завод торговать и сгинул.

Он вымученно улыбнулся Мирону:

– Жаль. Такой же хороший старик был. Душевный. Может, знаете что про каторжанина по прозванью Карпуша?

Мирон пожал плечами. Тихон сокрушённо покачал головой:

– Не-а. Не знаем такого. Самого-то как кличут?

– А Яков я, Шилов. Из берёзовских давношников[207].

– Ну что ж, вот и знакомцы мы теперь, – благодушно пробасил Тихон, тоже присел рядом и осторожно предложил: – Расскажи теперь, почто в петлю-то наладился?

Яков снова сник. Пшеничные усы уныло повисли:

– Один из ваших охмурил меня. Мошенством в кабалу ввёл. Да в такую, что хуть голову клади под топор! Мы и раньше жили не в леготку, а всё ж не кусочничали. А теперь всё хозяйство моё вдрызг порушено…

Ванька, слушая вполуха, по своей воровской привычке пошёл осматривать-ощупывать помещение. Только сейчас увидел, что три стены сарая утыканы деревянными спицами, и на всех спицах висят ещё не свитые верёвки. Потянул за одну, прошептал:

– Видать, хозяин на продажу вьёт. М-да… Такого добра надо много в крестьянском обиходе.

И снова пошарил вокруг своим внимательным взглядом. Ничего особенного не увидел. Двурогие подавальцы[208], литовки, коромысло весов, грязная рабочая одежда… На плотно подогнанных друг к другу плахах громоздились пудовые вывешенные камни. Треснутый шипастый сутунок[209] с расклёпанными железными ободьями красноречиво свидетельствовал об отсутствии у крестьянина лошадей. Но старенькое молотило и деревянная ступа на лавке возле объёмного сусека дарили надежду поживиться мукой или зерном. Ванька торопливо откинул крышки. В ларях было так же пусто, как и в его голодно урчащей утробе. Он сердито захлопнул последнюю крышку и разочарованно цвиркнул пенистой слюной сквозь редкие зубы:

– Эх-ма-а! Мыши нас опередили.

Яков услышал, вмиг прервал свой покаянный рассказ:

– Это я – олух царя небесного! Вы ж, поди, от голода в сарай залезли? Боженка, доченька, где твой узелок? Мамка, знамо дело, без еды тя не пошлёт.

Боженка, притихшая на груди отца, вскинулась:

– Ой! Как же это я? Совсем забыла про него… – вытерла кулачком слезу и побежала к порогу.

Вскоре Яков, расстелив тряпицу прямо на земляном полу, уже делил и раскладывал нехитрую еду, приговаривая:

– Голодное брюхо к горю глухо. Бяда бядой, а еда едой. Требуха несговорчива: «Сам реви, а утробу корми».

Ванька обрадованно потёр ладошки:

– Ну вот, совсем другое дело. А то кишки в комок слиплись.

Мирон признательно поклонился крестьянину, благочестиво перекрестился, бормоча слова благодарственной молитвы:

– Господи Боже мой, да будет дар твой святой в оставление грехов наших и во здравие душ и тел наших. Аминь.

Все перекрестились, и Тихон, скромно присев к «самобранке», кивнул хозяину:

– Дык што за мошенство, гришь, тя изуверило в жизни?

– Вот, вот. Не манежь, банкуй[210], пошто решил деревянный тулупчик[211] примерить? – бесцеремонно подхватил Сиверцев и прищурился на крестьянина: – Только арапа нам тут не гони[212].

Лицо Якова снова посерело, словно мучной пылью покрылось. Он понурился, прижал к себе Боженку и неохотно продолжил.