Прошло три дня со дня освящения церкви. Купчина в казанских кабаках пропивал последние деньги от прибыли за листовое железо, а Сухорукова который день давило неприятное «похмелье». Ни денег в заводской казне прохиндей не оставил, ни хлебного довольствия. Крутись, как хочешь! А меж тем купленная мука уже давно проедена острожниками. Крапива, щавель и лебеда повыдраны на баланду. Приписные крестьяне, углежоги, с голодухи разбежались по деревням. А какая при недостаче древесного угля может быть плавка железной руды? Сухоруков достал заветную тетрадь, открыл на последней, вроде как тайной, странице, скривился и прошипел:

– Между прочим, и личный должок, купчина-скотина, мне так и не изволил возвратить. Не-ет, шалишь, пьянчуга! Не надейся боле на выручку. Я из своего кармана содержать каторжанское быдло не буду!

Сухоруков захлопнул тетрадь и сердито глянул в окно. Мимо конторы нестройная колонна заморённых арестантов с трудом волокла ноги в чугунных кандалах. На угрюмых худых лицах застыли лютое, голодное отчаянье и каменное ожесточение. Управляющий невольно отшатнулся и поёжился, словно от озноба. Под ложечкой тоскливо засосало, в груди тревожно забухало сердце: «Зыбко всё… Завод на зыбуне. Сами на зыби живём, зыбью дышим. Дух-зыбун в каторжанах завёлся: дичают, стервенеют, лихом потеют. Того и гляди, разверзнется трясина недовольства, всех и вся проглотит, не подавится…»

Он нервно закурил, достал из шкапчика голубой лист грубой шершавой бумаги, уселся за приземистый, обтянутый ядовито-зелёным сукном стол, задумался. Потом решился, раздражённо задавил окурок в винной чаше «Вакханки», деловито макнул перо в чернильницу и начал писать прошение в Минусинское Волостное Правление:

«Господину городничему от заводского управителя Сухорукова Артемия Захаровича.

Управление Ирбинской Заводской конторы просит…»

На минуту представил, с какой досадой нахмурит кустистые брови широкомордый Бенский. Вспомнил, как с месяц назад уже отправлял подобное прошение в Минусинск и что из этого вышло. В той истории ссыльнопоселенец Ванька Орлов не только сам утёк из тайги, где заготавливал лес на пожог древесного угля, но и увёл сожительницу-каторжанку, с которой наплодил при руднике ублюдков. К тому же, шельмец, прихватил с собой шесть казённых топоров.

Вследствие этого донесения городничий впервые вызвал Сухорукова в Минусинск. В управе, в закрытом кабинете он, подобно античному Зевсу-громовержцу, обрушил на многогрешную голову Артемия громы и молнии местного масштаба. Выпучив глаза, Бенский махал бумагой перед носом угрюмого управленца и яростно топал ногами. Причина? А причина для начальницкого гнева была более веская, нежели побег подлеца Орлова. Оказалось, на днях беглое варначьё напало и ограбило доверенное лицо самого городничего. Минусинский градоначальник хотел втайне прикупить в Красноярске облюбованный двухэтажный каменный дом и послал туда поверенного с векселями. И теперь – ни векселей, ни вымечтанного собственного жилья! Такого удара судьбы мздоимец не ожидал. Но титулярный советник, видимо, всё-таки опасался публично объявлять о своём незаконном прибытке и об ограблении даже не заикнулся. Наконец, «громовержец» выдохся и перестал вопить. Напоследок остро сверкнул стёклами пенсне, гневливо вздыбил закрученные вверх усы и выразительно черканул ладонью под стриженой бородкой:

– Вот они у меня где! Поперёк горла ваше каторжанское быдло! Никакого покоя нет! Купцы вопиют! – Он с силой ударил широкой ладонью по кипе бумаг на столе: – Вот! Вся Управа завалена их слёзницами! По дорогам не токмо торговцам, но и прочему честному люду нет ни проходу, ни проезду! Почитай, под каждым кустом по беглому душегубцу сидит. Разденут! Разуют! Ограбют! Зарежут!

Тут он неожиданно всплеснул пухлыми ладошками и сквозь накипевшие слёзы, по-бабьи, горестно запричитал:

– А как ране тихо, благоустроенно и смиренно было. Сколько ж надобно гонять казаков за вашими бегунами? Что у вас деется на заводе, коли и семнадцати казакам, что я вам к вспоможению отправил, каторжан в заводе не удержать?

Сухоруков помнил, как тогда понуро топтался посреди служебного кабинета, грузно переминаясь с ноги на ногу на полу городской управы, показательно ел глазами чинившего разнос градоначальника, но безгласно таки перечил ему: «А их уже и сотне казаков не удержать, коли острожникам жрать нечего. Ну, с моим-то народцем всё ясно, – мысленно огрызался заводской управляющий, – клейма на них недаром ставлены. А вот вы-то как должность свою исправляете? Ваши миряне, господин городничий, те ещё господнички[203]. Охотники «голубят» беглых почище разбойников. Загубят живую душу и за грех не посчитают. Как вытропят где «бродяжку-бубенца» в тайге, так с маху и отстреливают. Даже счёт ведут, словно глухорятничают. «Добычу» до гнилой нитки разденут. Беглого-то Ваньку Орлова где сыскали? То-то же! Недалече от деревни Усть-усульской[204]. Голого, без единой тряпочки на нём. А добра-то у горюна только и было, что поношенная однорядка, драные холщовые шаровары с рубахой, потёртый картуз да дырявые сапоги. Самому горло перерезали. Бабу и детву, как выводок волчат, кольями забили. Трупы в реку побросали. А уворованных Ванькой казённых топоров, между прочим, в деревне так и не сыскали! Те ещё лихоимцы, эти ваши крестьянские смиренцы-боголюбцы. Подвесь-ка на одну верёвочку с моими острожниками, неизвестно кто кого перевесит. Одичал народ», – думал тогда про себя Артемий Захарович, но тем не менее благоразумно помалкивал, за что сейчас и похвалил себя.

А теперь новые передряги! Пока возился с закупом хлеба, на руднике при невыясненных обстоятельствах погиб фельфебель Щербатов. Следом новая неприятность! Побег троих каторжных. Теперь вновь отписывайся Бенскому.

Сухоруков мысленно взмолился: «Поможи, Господи! Не попусти вспылить и нагрубить начальствующему лицу».

Знал за собой такой грешок управляющий. В пылу гнева точно ватное одеяло бешенства накрывало его с головой. Он слеп, глох, терял разум. Опасался Сухоруков, что по неуправляемой вспыльчивости характера может в ответ на зубодробительное внушение как следует «приложить» городничего. «Спаси и сохрани, Господи! – в душевном терзании размашисто закрестился управленец. – Не отыми разума и не попусти поднять дерзновенную длань на начальство!»

Отмолившись, Артемий Захарович тупо уставился на начатый было рапорт, припоминая, что же он ещё хотел написать. Пробежался глазами по исписанному листу, достал из шкапчика новый лист и заново начал писать:

«Господину городничему Бенскому Петру Алексеевичу от заводского управителя Сухорукова нижайшее прошение.

Управление Ирбинской Заводской конторы умоляет вас, ваше высокоблагородие, ввиду особой опасности законопреступников учинить незамедлительное распоряжение к сыску беглых острожников с завода: каторжных рабочих Бекетова Тихона, Мирона Петрова и Ивана Сиверцева».

Управляющий в раздумье поскрёб плоский затылок жёлтыми, слоистыми, как горная слюда, ногтями, отложил перо и сразу отвлёкся мыслями на последние события. Досадила нелепая смерть столичного сноба-фельдфебеля, которого он откровенно недолюбливал: «Теперь останки покойника надобно отправлять в Петербург к вельможным родственникам в заколоченном гробу. А дело это хлопотное, а главное, затратное».

Артемий подпёр щёку крепким кулаком, упёрся тоскливым взглядом в блестящие грудки «вакханки» и завздыхал. Судорожно, протяжно. Воздух в широченной груди ходил ходуном и натужно свистел, словно внутри грудной клетки донельзя усталый острожник-кузнец прерывисто качал кузнечный мех. Наконец, снова взял в руки перо и вернулся к ненавистному рапорту. Чтобы добавить вескость своему документу и как-то приуменьшить собственную вину, он в донесении преувеличил проступки беглецов: «Сии злодеи дерзнули учинить убиение фельдфебеля Щербатова, нескольких солдат и нанесли увечье младшему унтер-офицеру Гущину…»

Сухоруков будто въявь увидел перед собой жалобные глаза молоденького унтер-офицера: «Эх, каков жених был! А ведь я его уже в мужья старшенькой дочурке прочил. Хоть не шибко богат, а по службе рьяный. Далеко бы в чинах продвинулся. Красавец писаный. Узорочила зверина добра молодца! Хоть Ноздря как-то сумел вправить вывихнутое плечо, наложить берестяные лубки на сломанную руку, смазать едучим снадобьем рваные раны, а что толку? Теперича не жених, а убогий калека! Руки гнутся плохо, ноги едва волочит. От нервности голова трясётся, язык заплетается. Пришлось отказать служивому. Зря любимка Тонька день и ночь воет и слезами донимает. У ней-то что? Одни глупые амуры в голове. А я не уступлю! Не дурак дочерёнку за увечного отдавать. На Гущине, поди-ка, свет клином не сошёлся. Поздоровее сыщем. И побогаче. Одумается дурёха, ещё не раз отцу в пояс благодарно поклонится».

Сухоруков встал, подошёл к окну. Сквозь радужную слюду увидел крышу своего одноэтажного дома. Она едва выглядывала из-за высокого, глухого заплота. Листовое железо, которым была крыта крыша, тускло поблёскивало под солнечными лучами. Дом управляющего, срубленный из необхватных лиственниц, был прочным, кряжистым, как и сам хозяин. Довольный увиденным, он несколько унял душевный разброд и позволил себе озабоченно поразмышлять над необходимостью сменить поржавевшее покрытие крыши. Потом перекинулся беспокойными мыслями к заботам о семье. «Семейство большое. Благоверная всегда супоросная ходит, не успеваешь приплод считать. Всех обуть, всех одеть надо. Тут главное – мальцов выучить. А Тонька… Деньгу тратить на её учёбу, точно в прорубь кидать. Деньги, поди-ка, не в сору найдёны. А вот замуж повыгодней дурёху выдать надо. Тож батенька раскошеливайся, приданое готовь. Куда ни кинь, везде клин! Одни расходы! Кожилюсь, кожилюсь, а ума не приложу, как сладить всё в должном порядке? И не худо бы прикупить домишко в Минусинске да семейство туда, от греха подале, перевезти. А на какие шиши?»

Скопившееся в груди-вулкане возмущение искало случая выплеснуться раскалённой лавой безудержной ярости. И этот пустяковый случай ему представился. Так и не дописав докучливое прошение, Артемий пошёл домой отобедать. Улыбчивая, дородная Ефросинья Степановна почтительно поставила перед отцом семейства глубокую миску с наваристым борщом. Борщ удался на славу. С поджаренными свиными шкварками в бордовом наваре. С белым островком густой сметаны среди золотистых кругляшей жира. Но вдруг Артемий заметил в янтарном бульоне барахтающуюся муху. Представил себе, что по недогляду мог отправить сию пакость в рот. И вулкан ярости зашевелился, закипел. Он раздражённо подцепил муху ложкой, злобно швырнул прибор на крахмальную скатерть, вызывающе содрал с шеи белокипенную салфетку, выскочил из-за стола, схватил венский стул и грохнул им об пол. Даже не вспомнил, что несколько таких новомодных дорогих стульев из гнутой вишни он специально и как-то трепетно заказывал этим летом у лучшего минусинского краснодеревщика. Раздолбив в щепки новый стул, желчно насупился и, демонстративно громко топая сапогами по домотканым половикам, в грозном молчании хлобыстнул входной дверью, вышел из дома и отправился в контору дописывать чёртов документ.