В 1822 году произошло судьбоносное для Сибири событие. В результате дворцовых интриг впал в монаршескую немилость «правая рука», главный советчик и государственный секретарь Александра Первого граф Михаил Михайлович Сперанский. Государь заподозрил вельможу в недостатке личной преданности. Опальный граф был отлучён государевой волей от влажного, но относительно тёплого климата северной столицы и назначен управлять суровой, непредсказуемой, лишь местами обжитой Сибирью. И новый генерал-губернатор, никак не желавший прозябать на задворках империи, почти сразу же начал искать способ «усердной службою очистить себя в полной мере» и непременно вернуться в Санкт-Петербург. Обозрев на карте необъятные просторы земли Сибирской, покопавшись в докладах с мест, деятельный генерал-губернатор нашёл «много беспорядков и притеснений в делах внутренних» и предпринял основательные управленческие реформы. Чтобы удобнее было пресекать злоупотребления и казнокрадство, Сперанский, в первую очередь, разделил Сибирь на две части – Восточную и Западную. В каждой установил своё управление в лице генерал-губернаторов. Главой Енисейской губернии назначил гражданского губернатора Александра Петровича Степанова. И реформы покатились далее, в глубинку…

Окинув хозяйским взглядом «свои» владения на карте, теперь уже Степанов обратил внимание на то, что скромное село Минуса как-то само собой сделалось сердцевиной всего округа и, как ни посмотри, стало притягательным центром для окружающих деревень. Губернатор задумался: «Коль скоро так случилось, стало быть, учитывая будущее развитие территории, сие положение надо узаконить». И Степанов повелел вызвать к нему окружного судью Кузнецова. Тот, явно недоумевая, а от того сильно волнуясь, незамедлительно явился пред ясные очи нового губернатора. Торжественный Александр Петрович, в белом мальтийском мундире, с массивным орденом Белого орла на груди, величественным, но покровительственным жестом указал надворному советнику на массивное кресло с высокой спинкой из резного кедра. Чиновник почтительно присел на край обитого кожей сиденья и замер в ожидании. Степанов обласкал внимательными серыми глазами оробевшего Кузнецова и не менее торжественно, но весьма доходчиво произнёс:

– Господин судья, на вас возложена почётная обязанность, согласно Высочайшему Указу Его Императорского Величества, открыть в селении Минуса окружной город и учредить в нём присутственные места. – Он сделал небольшую паузу, чтобы посмотреть на реакцию судьи. Опальный вельможа, как никто, сейчас понимал его. Чиновник не шелохнулся. Потому голос губернатора слегка помягчел, и он тише продолжил: – Вам придётся какое-то время исправлять обязанности городничего, покуда не найду должную вам замену.

Полноватый Кузнецов вдруг пружинисто вскочил с места и торопливо отвесил поклон. Губернатор удивлённо приподнял узкие брови на гладковыбритом лице. Его взгляд слегка заледенел. Степанов не любил предупредительных угодников и льстецов. Но, заметив на побагровевшем круглом лице назначенца испуганное смятение, раздумал сердиться. Вручив Указ, ободряюще улыбнулся и мягко предупредил:

– И, пожалуйста, голубчик, соблаговолите выдержать подобающий в сих случаях протокол.

Кузнецов в замешательстве застыл около кресла.

– Завтра же вам следует безотлагательно отбыть к своей должности в Минусу, – учтиво намекнул на окончание делового визита Степанов, отошёл к письменному столу и углубился в чтение деловых бумаг.

Окружной судья отёр носовым платком вспотевший лоб, неловко расшаркался, растерянно попрощался и робко, бочком-бочком, покинул здание губернского правления.

А наутро, после мучительно бессонной ночи, он как-то суетно собрался и один, без семьи, спешно выехал к месту своего внезапного назначения. В дороге тревога и волнение не проходили. Сначала судья пытался отвлечься, напряжённо разглядывая пробегающий мимо серебристо-снежный пейзаж с великолепной тайгой и горными отрогами. Но созерцательного умиления хватило ненадолго. Мысль о предстоящей перемене деятельности и места жительства крепкой занозой засела в голове чиновника. Указы сверху, как известно, не обсуждаются. Чиновничье дело маленькое – исполнять. «Что ни говори, – вздохнул судья, – а у реформ, однако, пути-дорожки всякие бывали. Одни, при умном рачении, действительно выводили на большак жизни. Другие, оставшись на бумаге, завели в тупик и тихо почили в бозе. Третьи, застряв в бюрократическом механизме неповоротливого управления, буксуют и поныне». И он решил сосредоточиться на неминуемом. Просто задался вопросом: что он, окружной судья, уполномоченный привнести крутой поворот в жизни села Минуса, сам знает о сей земле, ставшей обетованной для ссыльнопоселенцев?

И припомнил миссионер те времена, когда Ирбинский железоделательный и Луказский медный заводы находились под государственной дланью Красноярского горного ведомства. Силами каторжан, этапом пригнанных в Сибирь за гибельно-злостные преступления, возводилась здесь плотина и строился Ирбинский железоделательный завод. И кое-как обустраивалась жизнь самих людей. Ведал судья, что Красноярское горное ведомство втридорога закупало привозной хлеб и прочий провиант для строителей-невольников. Это было накладно для казны. Как ни крохоборничала горная администрация, выгадывая копейки на бесправных ссыльнокаторжных, но вовсе не кормить рабочую «скотинку» не получалось. Босые, почти нагие в сквозной рванине арестантских халатов, государственные преступники и без того дохли, как осенние мухи, от пронзительной стужи и повальных моров. Их наскоро хоронили и ждали очередной партии этапников. Строительство на время замирало. Приходила новая партия, и горному ведомству волей-неволей приходилось раскошеливаться на их кормёжку.

Выход из такого дрянного положения дел вымудрил управитель Красноярских заводов бергмейстер[196] Никифор Клеопин. По его рачению в окрестностях Ирбинского и Луказского рудников были учреждены семь новых казённых деревень. Для того резону, «что места здесь пустые. Крестьян во близости нет и оттого хлеб дорог. А на казённых поселениях хлеб будут пахать и, на заводы привозя, продавать». Заселялись деревни особыми поселёнными людьми, присланными в Сибирь из различных губерний России. Часть из них были действительно поселённые крестьяне, другая – неблагонадёжные ссыльнопоселенцы, а третья – «публично наказанные» каторжане. Поселенцев на два года освободили от всяческих заводских работ, дали в долг лошадей и семенное зерно.

Крестьяне сразу же, как им и предписывалось, благонамеренно принялись трудничать на пашнях. Хуже обстояло дело с ссыльнопоселенцами и оголтелыми «публично наказанными». Им, почти всегда занятым заводскими и рудными работами, хлеборобствовать было не только некогда, а по крайней бедности просто нечем.

В 1739 году, на стыке трёх дорог, ведущих к заводам, по воле того же красноярского бергмейстера, была учреждена и деревня Минуса. Место ей досталось благодатное. Заботливо укутанная хвойным воротником сосняка, она, как в божьей пригорошне, приютилась во впадинке изумрудной котловины. А каменные ладони Саянских хребтов со всех сторон прикрывали удобье[197] от гибельного зноя степного суховея и от чрезмерно влажного дыхания далёких океанов.

Пашенных угодий и пастбищ вокруг засёлка было вдосталь. Земля, как засидевшаяся в девках вековуха, обласканная мозолистыми ладонями пашенного трудника, рожала благодарно и изобильно. На заливных лугах в густом травостое вольно пасся и жирел домашний скот.

Когда Ирбинский завод впервые закрыли, туда, в уже обжитую деревню, отправили остатки поселённых крестьян. Затем в благодатное место потянулись и оставшиеся без работы вольнонаёмные разночинцы Красноярского, Енисейского, Томского и Кузнецкого уездов. Минуса, деревня-малодворка, кустилась и разрасталась. Первые домишки, что как грибочки-навозники после благодатного дождя повылазили около узкой реки Минусинки, вскоре приземисто рассыпались вдоль пологих берегов Енисейской протоки. Спустя некоторое время они, уже ровными улочками, потянулись вдлинь въездных дорог.

С постройкой деревянной церкви Минуса стала селом, а спустя век богатым волостным селом. Меж тем старая деревянная церковь настоль обветшала, что православный люд не в шутку озаботился постройкой новой. Минусинцы-боголюбцы скинулись деньгами на общую потребу и собрали более тысячи рублей. Их усердием был возведён каменный Спасский собор. Такая украса селянам уже была по карману. Ещё бы! В каждом дворе теперь мычало и блеяло не менее пятидесяти голов рогатого скота. А сенокосов и пахотных угодий у заселенцев вовсе не меряно. Кто первым захватил новь, вбил сосновый колышек, отмежевал целик, того и неоспоримая землица.

«Что ж, объявить село городом несложно. Весьма труднее сделать его таковым», – завершил воспоминания Кузнецов, широко зевнул и провалился в долгий, спокойный сон. Благо, путь не близкий…

Было яркое морозное утро. В праздничной синеве недвижно застыли белоснежные облачка с уже поблекшими розовыми мазками зари. Над крышами домов курились белые дымки. Гулко звенели колокола Спасского собора, благовестившие Обрезание Господне. Празднично одетый минусинский народец весело протаптывал на свежевыпавшем снегу тропки к церкви, взрывая носками обувки ослепительно-белый покров. Селяне спешили на торжественную литургию. И только двое недоумевающих чиновников торили другую тропку, что вела на государеву службу.

Всё потому, что, прибыв в Минусу и сменив дорожное платье на строгий чиновничий мундир, окружной судья Кузнецов, не мешкая, отправил нарочного за писарем Балкиным с наказом немедля открыть земскую избу, а также позвать для общего собрания исправника Жаркова и губернского секретаря Якубовского.

Писарь Балкин, щупленький, серенький, неприметный, всё быстро исполнил и теперь тихо копошился около слюдяного оконца земской избы, как комочек серой паутины, что прилепился к потолочному углу. Он поочерёдно доставал из наклонного подстава для стола деревянный перник, медную песочницу, лощилку[198] из медвежьего клыка и плоскую чернильницу с незаметным для окружающих секретиком. На её круглой пробке с одной стороны был отчеканен глухарь с гордо распущенными крыльями, с другой – куриная гузка. А уж какой стороной будет повёрнута круглая пробка к начальствующему лицу, всецело зависело от расположения духа тихонького крючкотворца. Сейчас Балкин уважительно повернул пробку глухариным клювом в сторону окружного судьи. Положил лист гербовой бумаги на подстав и уставился в озабоченное лицо Кузнецова, приготовившись почтительно внимать распоряжениям начальника.

Первым явился бодрый заседатель окружного суда Якубовский. Следом за ним недовольный ранней побудкой грузный земской исправник Жарков. Он поздоровался за руку с Кузнецовым, снял суконную шинель, поворочался, устраиваясь удобней на жёстком деревянном сиденье, и укоризненно проворчал:

– Любезный Григорий Парфёнович, соблаговолите объясниться. Что это приспичило вам выдернуть нас из дома в гулёвный день? Кажись, для решения дел буден хватает? Я уж было хотел в честь праздничка пару шкаликов за воротник заложить, а тут на тебе!

– Позвольте тоже полюбопытствовать, что за потреба такая незамедлительная? – осторожно осведомился Якубовский и вопросительно уставился на окружного судью.

Кузнецов молча развернул лист, поднялся с места, окинул присутствующих значительным взглядом и, сильно волнуясь, осипшим голосом прочёл именной, Его Императорского Величества, Указ. Сообщил надворный советник и о своём городничестве. Замолчав, посмотрел на притихших чиновников, вытащил из сюртучного кармана платок, промокнул испарину на лбу и уже простодушно заключил:

– Вот такая вот закавыка, господа.

Исправник и губернский секретарь переглядывались, не зная как отнестись к данному распоряжению. Заковыка ещё та! Осмыслить подлежало многое. Почётное звание города для волостного села хоть и добавляло значимости поселению, но и тяготы по его учреждению тоже увеличивало несметно. Была одна земская изба, а теперь ищи место и для городской управы, казначейства, окружного и земского суда. А где взять дома под таковые учреждения? Но главная загвоздка в старосте земской избы Иване Пойлове. Он ведь был по сердцу минусинцам. Впервые за долгие годы главной персоной в управлении селом стал не зажиточный скотопромышленник, не обирала-лавочник, а государственный крестьянин. Тем более что мужик славился природным умом, рассудительностью и крепкой хозяйственной хваткой. Теперь же его главенство одним росчерком пера упразднялось и передавалось казённому назначенцу.

Земской исправник крякнул и озадаченно поскрёб ногтями розовую плешь на затылке:

– Оно, конешно, Высочайший Указ… Не прекословь… Да вот заморока… Опасаюсь я, кабы Пойлов тягловый народишко в свою пользу не взбулгачил. Не с руки ему терять жалованье в двадцать рублёв. Чай, такой прибыток к хозяйству не с куста свалился.

– Да и от натуральных повинностей земской староста избавлен, – хмуро заметил Якубовский. И они задумались над тем, как разрешить это затруднение.

– Дом, – прошелестел из угла тихий голосишко писарчука Балкина.

– Что дом? – в замешательстве взглянул на него окружной судья. – Ты энто об чём?

– У него дом большой пустует. Сам-то живёт в новорубленном, а старый в найм сдаёт… – вновь пискнул голосишко.

Чиновники присмотрелись к серому комочку у слюдяного оконца. Худощавый писец ссутулился над подставом, затачивая перочинным ножичком кончик гусиного пера.

– И что-о? – чванливо протянул заседатель земского суда и недоумённо пожал плечами. Он не обратил внимания на то, как тонкие паучьи пальчики крючкотворца вдруг закрутили медную пробку чернильницы, и она развернулась к Якубовскому срамотой куриной гузки.

– Вам же дом для губернской управы потребен? Вот и возьмите у него энтот дом за двадцать рублёв, – подсказал Балкин. – Пущай казна за съём дома ему платит.

– Хитёр, крапивное семя, – громко расхохотался земской исправник. – Дадим отступного выборному. Пожалуй, с Иваном Пойловым мы столкуемся. Мужик не дурак. Покорыстится. Смекнёт, что и хлопот с должностью нет, и в накладе не остаётся.

– Кабы ажиотации среди других поселян не было. Вдруг супротив возопят? – Кузнецов в раздумье почесал переносицу.

Земской исправник грузно завозился на стуле и погрозил мясистым кулаком:

– А другим я хайло-то заткну.

Куриная гузка на пробке быстро развернулась в его сторону.

Окружной судья потёр пухлой ладонью круглый, с добродушной ямочкой, подбородок и мягко возразил:

– Да нет. Здесь надобно как-нибудь по-другому. Не озлить бы людей.

Глухарь с растопыренными крыльями на чернильной пробке одобрительно повернулся к нему острым клювом.

– Кто у нас боле всех на сходах горло дерёт? – встрепенулся Якубовский.

Земской исправник грохнул кулаком по столешнице и рыкнул:

– Да, кажись, занозистей Егонского Кондратия и Попова Ефима трудно найти.

– Вот и им надобно что-нибудь посулить, – предложил земской заседатель и вкрадчиво улыбнулся.

– Дома, – вновь просочился от подстава слабый голосишко. – Снимите и их дома для присутственных мест.

– А сами они где ж бытовать станут? – опешил окружной судья.

– Да за такой выгодный съём они по заимкам разбегутся, а нам того и надобно, – деловито заключил исправник. – Меньше несогласья в городе будет.

Окружной судья согласно качнул головой. Он хорошо понимал, что с изменением состояния поселения предстоит самое трудное – записывать вчерашних государственных крестьян в мещанское сословие. Тут уж они будут упираться изо всех сил, ибо кормятся обыватели Минусы пашнями да скотом, а бездворовый пришлый люд пробавляется в основном рукотворным мастерством. Почитай, каждый пятый житель села – ссыльнопоселенец. Как тут не страшиться крестьянской бучи!

– Ну, господа, за дело. Пора учинять постановление об учреждении города. Надобно по установленной форме, подписями удостоверить сей документ. – Кузнецов остро взглянул на исправника.

Грузный Жарков не сразу, но всё же выпрямился на деревянном стуле. Толстыми пальцами расправил на чёрном мундире золотое шитьё завернувшихся петлиц, выпятил грудь и важно кивнул головой. Окружной судья перевёл взгляд на продолговатое вислоносое лицо губернского секретаря. Его выражение изъявляло полную готовность принять на себя столь важное ручательство.

Кузнецов поднялся со скамьи, повернулся к иконе Христа Спасителя над седенькой головёнкой тихонького писаря Балкина и размашисто перекрестился:

– Благослави, Господи, на благое начинание! Ибо звание города знаменательно для бытославия Минусы.

Он значительно посмотрел на вертевшего в паучьих пальцах медную пробку писаря и горделиво возвысил голос:

– Пиши, Балкин: «1823 года генваря 14 дня на месте села Минусинского открывается город. Почитать с сего времени все присутственные места города открытыми».

Губернский секретарь Якубовский и коллежский асессор Жарков, подавленные бесповоротностью данного события, некоторое время торжественно помолчали. А круглое добродушное лицо Кузнецова как-то сразу осунулось, веки над бесцветными глазами набрякли, дрябловатые плечи обвисли, как будто с этого момента их придавил тяжёлый груз забот. Как то: неуклонное приращение городских доходов, заведение площадей для стечения народа к торгу, распространение разных полезных заведений, ремесленных мастерских и прочее, прочее, прочее… Ничего не поделаешь! Глава города обязан рачительно способствовать всему тому, что потребно, выгодно и полезно вновь учреждённому городу. Только вот поприще городничества было не в радость, а в тягость уже пожилому чиновнику. И досадливую мысль – скорей бы уж енисейский губернатор сдержал своё обещание прислать ему замену – похоже, прочитали на его лице все присутствующие чиновники.

– Батюшки! Казначейство-то забыли учредить! – хлопотливо всплеснул ладошками заседатель земского суда Якубовский.

Но окружной судья достал из кармана скомканный платок, вновь промокнул обильную испарину шишковатого лба и надрывно вздохнул:

– У нас и казначея-то ещё нет. Будя на сегодня.

Он тяжело поднялся с места, снял с крючка, вбитого в бревенчатую стену, бобровый треух, нахлобучил его на голову и потянулся за шубой, продолжая убеждать чиновников:

– В понедельник в присутствии земского суда и огласим сие постановление выборным земской избы. Завтре и об остальном.

Кряхтя, втиснул себя в шубу и вдруг замер на пороге, обдумывая что-то. Медленно развернулся, упёрся взглядом в блеклое лицо писаря:

– Ты, Балкин, тово… Сбегай-ка живой ногой до дворов Пойлова, Попова и Егонского. Договорись насчёт домов. Обстряпаешь это дельце к взаимному удовольствию, возьму служить в городскую управу.

Щуплый писаришка проворно вскинулся с места и, просияв угодливой улыбкой, низко поклонился:

– Как будет угодно вашему высокоблагородию. Даст бог, не оплошаю!

Кузнецов отвёл глаза и невнятно бормотнул:

– Не оплошай, любезный. Не оплошай.

На пороге новоиспечённый градоначальник задержался, наскоро осенив себя троеперстием:

– Осподи! Подсоби в немощи моей. Дай мочи сдюжить…

И оборвал молитву, случайно зацепившись озабоченным взглядом о подстав Балкина, где в ярком солнечном луче поблёскивала хитромудрая пробка от чернильницы. На её медном кругляше победно ерошил перья остроклювый глухарь.