Следующее утро выдалось столь морозным, что дымы натопленных домов упирались в стылое небо прямыми, неподвижными столбами. Льдистая изморозь опушила брёвна тёмных изб, доски глухих заплотов и даже перила высокого крыльца дома крестьянина Попова, во дворе которого нетерпеливо толпился собравшийся здесь по случаю оглашения Указа немногочисленный минусинский обыватель. Мужики знобко хлопали руками по бокам мохнатых тулупов, переминались в собачьих унтах. Самые стойкие, засунув овечьи верхонки под мышку, грели покрасневшие носы едким дымом самокруток и негромко переговаривались. Бабы в вязанных платках и меховых капорах пестрели подолами тёплых понев[199], постукивая валенком о валенок. Пряча озябшие носы в меховые рукавицы, они тоже умудрялись перекидываться последними новостями.
Наконец, окружной судья Кузнецов, исправник Жарков и заседатель суда Якубовский вышли на высокое крыльцо к народу. Обыватель выжидательно затих. Кузнецов, прокашлявшись в кулак, развернул Указ и громко прочёл его. Народ зашумел, не зная как воспринимать свалившийся «сверху» новый статус села:
– Чевой-то теперича будет?
Вперёд выдвинулся грузный исправник и забасил:
– Как чево? Известное дело. Земской избы не будет, а будет городская управа. А головой над вами станет городничий. Вот вам всем известный Кузнецов Пётр Иванович. Извольте любить и жаловать.
Мужики возмущённо загудели.
– Эт как понимать?
– Голова чёй-то теперича не выборный будет?
– Каб хужей не стало!
– Всё за нас высочайше решено, – сказал, как отрезал, Якубовский и многозначительно указал пальцем вверх.
Мужики отыскали глазами выборного земского старосту. Пойлов скромно притулился к дверному косяку за широкой спиной земского исправника:
– Иван, а ты чой всё молчишь? Аль согласный?
Пойлов неохотно отлепился от косяка и опустил глаза:
– Я што? Царска воля. Супротив не попрёшь.
Егонский Кондратий и Попов Ефим тоже потупились под вопрошающими взглядами односельчан.
– А земельные угодья в пользу города не отберут?
– Скот разводить позволят? – забрасывали тревожными вопросами Кузнецова минусинцы.
– Всё будет как прежде, – покривив душой, заверил всех Кузнецов.
– Ну тогды об чём зря? Город так город, – согласились замёрзшие обыватели и скоренько стали разбредаться по домам, унося «новостя» на свои и соседские подворья.
Жарков и Якубовский поздравили Кузнецова с благополучным завершением дела, вернулись в избу городской управы, внесли запись в заведённый журнал, что «город Минусинск открыт», и тоже отправились восвояси. Пойлов же повёл надворного советника к волостному сараю. Отпёр большым ключом ржавый навесной замок и предъявил новому главе казённое пожарное имущество: один багор и два железных ухвата. Получив обещанные двадцать рублей, с превеликим удовольствием направился в новорубленый дом.
На следующий день Кузнецов послал в Красноярск срочного курьера с депешей, в коей «честь имел доложить» об успешном выполнении предписаний Высочайшего Указа. Затем разослал нарочных, чтобы сообщить о смене подчиняемости в Ирбинскую заводскую контору и дозорщику Абаканской границы, сотнику Красикову. Отправили также извещения в волостные правления и всем кичливым князьцам ясашных улусов. Так, по бумажно-деловому, без особой суеты и народных волнений был «открыт» новый город – Минусинск.
Кузнецов и впрямь не спешил коренным образом менять жизнь минусинцев. К чему такая прыть? Он потихоньку переводил крестьян в мещанское сословие. А те по-прежнему благополучно крестьянствовали и держали во дворах животин. Сам же городничий с нетерпением ожидал преемника, коему и надлежало проявить усердие в обустройстве города и поднятии благосостояния граждан. Ждать, к великому удовольствию чинуши, пришлось недолго.
Как-то тёплым весенним вечером брехливая свора беспризорных дворняг громко возвестила о не менее громком въезде в город дребезжащей колясочной тарантайки. Окружив экипаж, голодные шавки с блохастыми колтунами в лохматых хвостах злобно насели на испуганно всхрапывающую пегую лошадь. Длиннобородый кучер, как мог, по ходу отмахивался от них длинным витым бичом. Но вот коляска остановилась, кожаный верх тарантайки откинулся, и наружу выглянуло сытенькое лицо с закрученными вверх усами и коротко стриженной бородкой. Округлый подбородок пассажира подпирали пока ещё пустые петлицы воротника с просветами для звёзд и эмблемы служебного ведомства. Когда кучеру удалось разогнать злобных псин, модный лакированный ботинок чиновника изволил ступить на городскую площадь.
Пётр Алексеевич Бенский, так звали вновь назначенного городничего, с трудом вывалил из экипажа короткое, но широкое тело с уже наметившимся пузцом. Чиновник отряхнул дорожную пыль с мятого сюртука и сквозь мутные стёклышки пенсне орлиным взором окинул окрестность городка, в котором ему предстояло полновластно управлять. Увиденное несколько обескуражило. Онемевший чиновник имел такой растерянный вид, что даже одна бездомная псина, оставшаяся после разгона стаи лично поприветствовать нового градоначальника, сразу притихла и присела рядом. Титулярный советник со вздохом, но принял сочувствие. Нашарив в кармане остатки хлеба, завёрнутого в конторскую бумагу, он отломил кусок, бросил его собаке и философски заметил:
– М-да… Горек хлеб захудалого дворянчика, закинутого повеленьем властей в медвежий угол добывать продвиженье в чинах. И ведь обратно-то не развернёшь тарантайку! Извольте при таковой оказии сполна возвернуть подъёмные денежки. А разъездные-то огромны‑ы‑ые! Расстаться с таким жирным кушем, как собственноручно ножом отпластать от сердца кровавый кус.
Псина согласно тявкнула и попросила свой кус, преданно глядя в глаза кормильца.
– Вот и я говорю: коли умно служить, на хлеб-соль завсегда будет. Да и ещё прибудет. – Бенский задумчиво начал загибать пальцы в кожаных перчатках: – Жалованье здесь кладут изрядное, полуторное, не в пример российскому чиновнику. Квартира казённая, даровая. То ж выгода! А там и сторонняя денежка польётся в капиталец. Господь даст, отмаюсь три положенных для производства в чине года, глядишь, и в прокуроры махну! Чуешь, пся?
Псина с удовольствием подтвердила мечту-идею чиновника заливистым лаем. И тот немедленно вознаградил её за дружеское понимание очередной краюхой хлеба.
В это время от Спасского собора прилетел колокольный звон, приглашающий к вечерне. Пётр Алексеевич возвёл очи к высоким куполам, сделал лицо ясно-благостным и самодовольно перекрестился: «Нет, мы – не дурошлёпы! Свою пользу и в этой глухомани поимеем. А там прощай, мачеха-Сибирь! Спаси, Господи, сохрани и помилуй!»
Наутро, в широком сарае при волостном правлении, он под расписку принял у радостного надворного советника Кузнецова «пожарные заведения» (один багор и два железных ухвата) и уверение, что до сих пор в означенном городишке всё обстояло благополучно. Пожаров больших не было. Караульные службу несут исправно и каждое утро по четыре человека к ряду являются в городническое правление для доклада. Обыватели нужды в хлебе и вине не ведают. Нужда только в соли ощущается. С тем Пётр Иванович Кузнецов снял с себя груз полномочий городничего, чтобы вернуться на поприще окружного судьи.
А новый городничий начал потихоньку обживаться, приглядываться и вымудривать для себя статьи дополнительных доходов. Первым взвыл от начальственных распоряжений простой обыватель. Теперь за благосклонно отведённое чиновником место под постройку дома, сараюшки или нужника изволь горожанин отстегнуть нехилую «благодарность» мздоимцу. И посыпались на головы мещан различного рода сборы: «с обывателя», «с имущества», «на право производства торговли и всякого рода промысла», и прочая, и прочая…
Закряхтели лавочники, вытаскивая из пухлых кошелей сбережённые на торговый оборот ассигнации – для приобретения по немалой цене особого билета на право торговли. Более того, Бенский с каждого лавочника брал негласно дань в виде «десятичной» доли от прибылей. Сиделец питейного заведения было отказался отстёгивать «десятину», так Бенский объявил его торг вином незаконным и своеручно наложил сургучную блямбу печати на двери кабака. Пришлось скаредному кабатчику подчиниться и поползать на коленях перед городничим, умаляя милостивца о прощении. А в знак покорности, немо скрежеща зубами, ещё одаривать по праздничным дням бутылками хлебного и дорогого марочного вина.
Как град среди лета посыпались на головы мещан, так и не вылезших из крестьянских портков, невиданные ранее штрафы: за безнадзорно бродящую по городским улочкам корову – десять копеек, за бестолковую овцу – три копейки. За один только сезон триста коров «оштрафовали», а уж коз и овец – аж пятьсот штук. Каждая праздно шатающаяся дворняга была отловлена. По каждой проводилось пристрастное дознание на предмет принадлежности хозяину и неизменное штрафование. Очень быстро все дворняги были посажены на цепь, а беспризорные псины безжалостно сданы за определённую плату скорнякам.
Но столь ревностное «штрафование», к удивлению жителей, имело и положительный результат – на улицах захолустного городишки действительно стало значительно чище и спокойнее. Правда, не всем было ведомо, что «шкурная» и торгашеская деньга, многочисленные штрафы и различные сборы тихой сапой миновали казначейство. Вся общегородская прибыль безгласно ссыпалась в бездонный карман беззастенчивого городничего. Ревнитель общественного спокойствия не побрезговал даже медным штрафным грошиком за стояние нищих на паперти. И всё искал-вымудривал новые способы обогащения.
Затем радетель вдруг озаботился сохранностью муки в пяти хлебных городских магазинах, где хранился общественный запас зерна на случай голода в неурожайный год. Крыши зданий обветшали и в непогоду протекали. Мука намокала и горкла. Вахтёр запасных хлебных магазинов сетовал, что нет порожнего амбара, куда можно было пересыпать попортившийся хлеб. Бенский взялся рьяно вышибать с населения деньгу на постройку просторного амбара. Деньгу вышиб, а амбар построить «запамятовал». Хлеб продолжал портиться в сырых помещениях, а карман деляги пух не по дням, а по часам. Вскоре градоначальник так разлакомился неучтёнными доходами, что обложил «акцизом» и немногочисленный мастеровой люд. Новообращённых мещан, не поменявших крестьянского труда на ремесленный, заставил платить двойную подать. Обыватель начал писать жалобы с просьбой «возвернуть их обратно в крестьянское сословие». Но градоначальник обратного хода не давал. Тогда маломочный хозяин подворья, обливаясь горькими слезами и намотав сопли на мозолистый кулак, вынужденно продавал своё кровное земельное угодье. Понятно кому. Самовольный же захват «ничейных» земель вокруг города градоначальник строжайше запретил под страхом тюремного заключения. Всё! Кончилась земельная вольница!
Поняв, что покорных горожан можно безопасно стричь, как безответную золоторунную овцу, городничий «привёл для себя в известность» все земельные угодья, которыми допреж владел минусинский обыватель по своему прежнему «крестьянскому званию». Выходило, что каждая ревизская душа имела почти по 125 десятин земли. «Слишком жирно для сибирского пахотника», – алчно подумал Бенский. Он потёр ладони в предвкушении наживы и распорядился об «урезании угодий по 15‑десятинной «пропорции» на крестьянскую душу». Нахраписто отмежёванные управой крестьянские земли радетель общественной пользы сначала приобщил к границам городского надела, а затем, изрядную часть, загребуще прибрал под личные бахчи. И вновь закапали сладкие копеечки с прибытков от сахаристого лакомства в пухлые ладошки корыстолюбца.
Не стало крестьянам хватать не только пашен, но и сенокосов для скота. Обыватели позажиточней, костеря в бога душу мать нового городничего, кинулись скупать сено по окрестным деревням. Сено в разы вздорожало! Другие начали брать в оброк свободные казённые земли вблизи города по крайне завышенной цене, а небогатые крестьянские хозяйства впали в горестное оскуднение, а то и вовсе в раззор. Вот и начали от безнадёги заниматься ремёслами, либо искать иной промысел.
Обобрал весь городишко наезжий чиновник. Да так крепко зажал минусинского обывателя в мясистый кулак, что начал безбоязненно щёлкать по зубам неугодливых горожан, невзирая на чины и звания.
Словом, канула в вольное прошлое выборность глав правления, пришёл принуд казённого назначенца. То ли ещё будет!